Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 24)

Бенур пропустил Барфаби, затем Габо провела его в спальную Беренис, где та лежала на кушетке в халате шафранового цвета. Ее рыжие волосы свободно рассыпались по подушке, как разлитое жидкое золото. Увидев ее полуголые ноги и босые ступни, Барфаби начал бормотать молитвы и заклинания против девок матери-богини. Беренис злобным окриком оборвала его:

– Как смеешь ты произносить вслух всякую глупость, как там тебя звать – Исмаил, что ли?

– Я верховный жрец, госпожа! – воскликнул он.

– Да я прекрасно знаю, кто ты, коротышка. И если ты еще раз произнесешь эти глупые слова о проституции и Храме, я позову солдата, что стоит перед моими дверьми, и прикажу ему выпороть тебя так, чтобы ты неделю не мог сидеть.

– Не посмеешь! – взвизгнул Барфаби.

– Не посмею?! Не надо надувать передо мной щеки. Я прекрасно знаю, что твоя семья заплатила советникам моего брата за твою должность, но есть и другие жрецы, причем более дешевые и сговорчивые. Ну как? Будешь вести себя соответственно?

Тяжело дыша, закусив от гнева нижнюю губу и сцепив дрожащие руки, Барфаби оценивал свои шансы. В конце концов он решил, что лучше не стоит возражать царице. Медленно переводя дух, жрец кивнул.

– Хорошо. Теперь я хочу, чтобы ты расторг мой брак с царем Полемоном.

– Не могу.

– Еще как можешь, – гневно произнесла Беренис. – И сделаешь это.

– Но расторжение брака возможно только в особых случаях. Это – Закон. Разве я могу изменить Закон?

– Обман – особый случай?

– Какой обман?

– Полемон утверждал, что он еврей.

– Он им стал.

– Ерунда, – заявила Беренис. – Ему сделал обрезание врач-фарисей, а это ничего не значит. В душе он остался идолопоклонником.

– Я спрошу его, – пробормотал верховный жрец.

– Ничего ты делать не будешь, а просто расторгнешь брак. Иначе мы подыщем нового верховного жреца, дружелюбного, умного и к тому же благочестивого. Понял меня?

Он уставился на сидящую перед ним высокую, стройную и красивую женщину. «Кто будет сопротивляться ведьме или дьяволу?» – подумал жрец.

– Я понял, – произнес он.

– И не надейся настроить моего брата против меня, Барфаби. Для интриг ты слишком глуп.

Факт остается фактом, что это венчание стало самым странным событием такого рода и неисчерпаемым источником для слухов для того мира, которым он был в то время. В своем докладе императору Клавдию прокуратор Иудеи Куспий Фад среди прочего писал: «В еврейском мире слишком мало такого, что мы называем занятным, а все, что происходит в изысканном обществе, связывается с возмутительным венчанием царицы Беренис – дочери твоего друга Агриппы и сестры нынешнего тетрарха Галилеи. Вспомни, она была замужем за Иродом Калки, годящимся ей в дедушки. Ходят слухи о ее предыдущем браке с сыном алабарха Александрии, обладающим какой-то должностью, положением, то ли влиянием в непостижимой сети еврейской аристократии, если можно так сказать. Одним словом, и александриец, и царь Калки умерли странным образом, как и оба сына Беренис. Мне с трудом верится, что кто-либо намеревается создать союз с ней. Неожиданно некий Полемон, формальный царь Силиции, которому мы разрешили пользоваться дворцом и известными почестями в Тарсе, отличился наклонностью к самоубийству. Он воспылал безумной любовью к Беренис, подвергся операции по отсечению крайней плоти в соответствии с отвратительной еврейской традицией, стал евреем и женился на этой женщине. Но сразу после венчания Беренис подхватилась и убежала. Всю брачную ночь ее искали, а старику Полемону ничего не оставалось делать, как отойти ко сну без невесты, но в компании со своим усеченным пенисом. Теперь, я слышал, Беренис приказала брак расторгнуть. Что бы ни говорили о ее достоинствах или пороках, благодаря ей жизнь наша видится не такой однообразной…»

Хотя все это и тысячи комментариев на эту тему распространялись sotto voce[1], слухи продолжали проникать во дворец, Беренис знала о них. Она заперла двери и спряталась за ними. Последним, кого она видела за долгое время, за исключением брата, был Анат Берадин – торговец шерстью. Он долго умолял об аудиенции, докучал посланиями, умоляя уделить ему пять минут. В конце концов она согласилась увидеться с ним, сама не зная почему. И когда он предстал перед ней, увидел ее напряженную фигуру и каменное выражение лица, то растерялся. Сначала он надеялся расположить ее к себе, но как только начал говорить, то понял, что она для него недоступна.

– Быть евреем, – начал он, – либо благословение, либо обуза, либо и то и другое, вместе взятое. Но это то, с чем мы рождаемся, как рождаются с невидимыми обычно недостатками шестипалые или косолапые люди, или тот же разноцветный хитон Иосифа, незримый для окружающих. Как бы там ни было, являясь евреями, одними из первых мы узнаем, что Всемогущий – а многое он творит с известной долей юмора – создал нас неделимыми. Какой-нибудь римский нищий или римский князь может совершать чудовищные поступки, и это ни в коей мере не повлияет на основной характер и репутацию Рима, так же как египтянин может быть вором, кем большинство египтян и является, оставляя нетронутым изначальное достоинство Египта. Но стоит только еврею-лесорубу или еврею-землекопу позволить себе поступок, достойный порицания или выходящий за рамки дозволенного, как тут же все еврейское сообщество подвергается осуждению, объявляется виноватым, охаивается и приковывается к позорному столбу…

Он ожидал, что Беренис разозлится, возмутится, узнав в намеках себя, но она зевнула, как будто ничего не поняла, и поинтересовалась, закончил ли он свою речь.

– Можно сказать проще, госпожа Беренис, – продолжал Берадин, – что в случае с Полемоном есть одна интересная вещь. Я имею в виду нечто не совсем обычное. Этот человек может казаться обычным, грубым – по нашим меркам, нудным – по еврейским стандартам интеллекта и, по большому счету, креатурой Рима без реальных престижа или власти. Тем не менее он принадлежит к древнему народу. Не о кровных корнях здесь речь, а о преемственности, под которой имеют в виду Силицию. Когда достославной памяти Давид Бенжесс был царем всего Израиля, царевна Силиции слала дары Иерусалиму из уважения к Всевышнему. И даже тысячу лет назад евреи жили в Тарсе и других их городах. Вспомни Корикос, где мы построили синагогу, хотя все были против нас. То, как ты поступила в отношении Полемона, не просто жестоко…

Услышав эти слова, Беренис очнулась, поднялась на ноги, зеленые глаза блеснули гневом.

– Как ты смеешь! – закричала она. – Хватит! Довольно я тебя слушала! Оставь меня!

Он попытался что-то сказать, но она прикрикнула на него:

– Не искушай меня, глупец!

Анат Берадин сразу понял, насколько близок он к смерти. Шаг за шагом он стал пятиться от разгневанной женщины, напоминавшей греческую фурию, с ее высоким ростом, широкими плечами и длинными рыжими волосами. Он пятился, пока не почувствовал спиной дверь, и сразу же покинул комнату.

Всю следующую неделю Беренис совершенно ни с кем не виделась. За запертыми дверями своих апартаментов она пребывала в полнейшем безмолвии, не ощущая ни желаний, ни сожаления. Иногда целый день ничего не ела и не пила. Только в ответ на настойчивые мольбы Габо брала в рот несколько фиников, немного инжира или оливок. Она не помнила, ела ли что-нибудь или нет. Ею полностью овладела депрессия, но душа оставалась свободной от злых намерений. Она утратила всякое желание жить – есть, пить или общаться с представителями из мира себе подобных. Иногда она начинала метаться по комнате вперед и назад, вперед и назад, как зверь в клетке. Остальное время сидела без движения.

Беренис предупредила Габо, чтобы она никому не говорила о ее состоянии. Однако спустя восемь дней, в течение которых каждый, пытавшийся пройти к ней, получал неизменный отказ, Габо ослушалась приказа и пошла к царю.

– Мне кажется, моя госпожа умирает, – заявила она Агриппе.

– Что?

– Медленно, медленно, господин. Не сегодня или завтра, но нет сомнения, что умрет. Я сама видела, как люди погибают таким образом в пустыне. Злой дух овладевает их душами…

– У меня нет ни малейшего желания выслушивать твои беньяминские предрассудки. Если моя сестра умирает, то все равно остается все еще достаточно сильной, чтобы сделать свои апартаменты неприступными. И все же я иду навестить ее.

– Брак расторгнут, – сказал Агриппа Беренис, когда пришел к ней в спальню, где воздух был сперт, а свет едва проникал сквозь закрытые жалюзи и портьеры. – Ведь ты этого хотела, не так ли? – Он внимательно всматривался в темноту, пытаясь увидеть ее лицо. – Вот. Я сделал все, что ты пожелала. Даже готов признать, что был не прав. Не следовало заниматься этой женитьбой, а быку Полемону ни под каким предлогом нельзя было позволять отстригать свой член. – Он упорно искал луч света, который позволил бы ему различить выражение лица сестры. – Почему у тебя закрыты жалюзи? Как ты можешь сидеть в такой темноте?

– Мне так больше нравится, – равнодушно отвечала Беренис.

– Итак, ты во всем обвиняешь меня? Согласен, я сам в какой-то момент понял, что поступаю как наш отец. Царская кровь – от нее никуда не денешься, как мне кажется. Но смотреть на бедного Полемона в тот момент было тяжко. Он ведь не настоящий царь, как ты знаешь, а порожден лишь попустительством римлян…