Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 23)

– Ох, перестань, – горячился Агриппа. – Взгляни на вещи с моих позиций, Беренис. Или глазами кого бы то ни было. Из Калки ты написала мне, что согласна выйти замуж за несчастного Полемона…

– Мне бы не хотелось, чтобы ты называл его «несчастный Полемон», – оборвала его Беренис. – Это слово никак к нему не подходит. Он взрослый мужчина, имел до меня трех жен и познал женщин больше, чем царь Соломон. Он обжора и свинья. И, как мне кажется, грешит мужеложством тоже. У него одна забота: доказать всем, что он не иначе как огромный половой член от макушки до пят…

– Слишком сильно сказано, и ты сама это понимаешь, – уговаривал ее брат. – Ты же не можешь отрицать тот факт, что сама согласилась выйти за него замуж. Приняла его подарки. Позволила мне привезти верховного жреца из Иерусалима, прошла всю церемонию. Тебе следует смириться с фактом, что ты вышла замуж. А ты отворачиваешься от мужа, скрываешься в своих комнатах и там отсиживаешься целых пять дней.

– Я передумала. – Беренис пожала плечами.

– Ты даже не поцеловала его.

– Я передумала. У меня нет ни малейшего желания целовать его, ни сейчас, ни когда-либо.

– Беренис, похоже, ты не понимаешь. Ради тебя он пошел на обрезание.

– Я уже сыта по горло разговорами о его обрезании. Откровенно говоря, мне было бы легче, если бы его кастрировали. Брат, я устала от Полемона, от его обрезания, его кажущейся любви, но больше всего от его нытья. Почему он не вернется в Силицию и не оставит нас в покое?

– Сама знаешь. Потому что ты его жена.

– Ну что ж, у меня нет ни малейшего желания оставаться в этой роли. Я сказала этому твоему верховному жрецу, что хочу расторгнуть брак.

– Он не может просто так его расторгнуть, – возразил Агриппа.

– Очень даже может. Ведь он верховный жрец. И может делать все. А если не сделает, то мы позаботимся, чтобы он перестал быть верховным жрецом.

– Но ты должна была выйти замуж, на то имелись причины, – запричитал с жалким видом Агриппа, но Беренис опять оборвала его:

– Почему ты сам не женишься, брат?

– Я?

– Да, ты, брат.

Агриппа только всплеснул руками и гордо вышел из ее комнаты.

Беренис лежала в своей комнате и выговаривала Габо:

– Ты понимаешь, я не хочу никого видеть. Ни по каким причинам и ни одного человека. Ни одного. – Свет, льющийся из окон, стал для нее невыносимым. – Закрой жалюзи, – приказала она Габо.

В темноте Беренис было легче. Она могла предаться печали и жалости к себе. Габо на цыпочках вышла из комнаты, а Беренис, уверенная, что осталась совсем одна, позволила дать волю слезам. Поплакав некоторое время, она стала шарить по столику у кушетки, пока пальцы не сомкнулись на рукоятке небольшого, острого как бритва кинжала. Нет, это не то, что ей нужно. Сама мысль о самоубийстве – нелепа. Она не могла даже позволить себе об этом подумать.

– Потому что я еврейка! – со злостью воскликнула она. – Самая проклятая, паршивая и никчемная еврейка из когда-либо живших на земле. Язычники умирают легко и без усилий, так же, как и живут…

Она бросила кинжал в темноту. Зарывшись лицом в подушку, уже мокрую от слез, припомнила свое венчание с Полемоном. Все время, пока длилась церемония, она оставалась как бы под действием чар, колдовства, как бы окутанной мантией ведьм. Ее походка была уверенной и величественной, как у маленькой девочки. Она ничего не чувствовала и не осознавала, двигалась словно во сне или обмороке. Почему? – спрашивала она себя сейчас. Что сделалось с ней? Неужели скот идет на убой в таком же идиотском оцепенении? Но потом, уже в качестве мужа, он наклонился к ней, стал целовать, и она ощутила затхлый, отталкивающий запах его дыхания. У него воспалился больной зуб, и изо рта разило мертвечиной, смердящей и разлагающейся на солнце. Беренис словно встряхнуло, и она бросилась бежать. Случалось ли когда-нибудь подобное во всей истории царей и цариц во время обручения, чтобы женщина, обрученная с царем, который поцеловал ее, вдруг сбежала? Гранды Силиции, благородные и богатые у себя, но не в Тиберии; магнаты Галилеи; крупнейшие землевладельцы Иудеи, прибывшие по царскому приглашению; еврейские торговцы Калки; сирийско-греческие принцы; финикийские судовладельцы; римские сборщики налогов; служащие и управленцы; александрийские эстеты, наследники крупнейших еврейских домов; идумейские вожди в полосатых черно-белых одеждах, ведущие свою родословную от Антипатера, основателя дома Ирода; самаритянские жрецы; мелкие князья и обедневшие неграмотные джентри, уставшие доказывать свою принадлежность к роду Давида или дому Давида, – все они недоуменно смотрели на нее. Она бежала через толпу от отвратительного запаха смерти и разложения, исходящего от этого чужого, толстого, губастого мужчины, за которого, как в тумане, вышла замуж. Давно ли? Нет. Венчальные речи, казалось, еще звучали в воздухе, когда она уже убегала, а гости еще стояли по сторонам. Ни один не осмелился протянуть руку и остановить ее или помешать стремительному бегству невесты. Перед ними была Беренис, уже скорее легенда, чем реальность. Вся в белом сияющем и блестящем шелке, расшитом жемчугом и бриллиантами. По краю рукава сияли мелкие рубины. Она была так красива, что несчастный Полемон, остолбеневший от одного взгляда на нее в подвенечных одеждах, вознес молитву своим языческим богам, которых еще помнил, что приговорит к смерти не только свою жену, но и трех наложниц, услугами которых все еще пользовался, чтобы явиться чистым и непорочным перед сияющим видением любви. Но это «сияющее видение» умчалось из дворца, будто за ним гнались все слуги ада, миновало внешнюю охрану, срывая на ходу длинные лоскуты бесценной ткани, мешающей ее бегу.

По безлюдным улицам она домчалась до темных аллей, затем вышла из запасных ворот, рывком открыв их. На всем протяжении пути за ней на земле оставались лоскуты шелка, жемчужины, бриллианты и рубины, золотые застежки и заколки, сломанные браслеты и бусины от разорванных ожерелий. Где-то позади остались даже украшенные жемчугом и бриллиантами туфли. Наконец она, босая и полуголая, достигла берега озера и, не останавливая свой дикий бег, бросилась в теплую, ласковую воду.

Ах! Какой покой, какой восторг, какое сладострастное и нежное расслабление, какую защиту она обрела в темных и добрых водах Генесарета! То была ее мать, материнское лоно. Наслаждаясь абсолютной свободой полуобнаженного тела, она плавала легко и бесшумно, как огромная рыба, легко загребая воду своими длинными руками. А за ней стелился шлейф густых рыжих волос, повторяя изгибы волн. Потом Беренис перевернулась на спину, чтобы посмотреть на Тиберий. До нее донеслись панические крики, хорошо были видны мечущиеся факелы. Пусть попробуют найти ее здесь! Пусть увидят ее в водах озера! Здесь был сам Бог. Разве не здесь, как она однажды слышала, некий раввин прошел по его поверхности? Это озеро наполнено волшебством.

Ей хотелось плыть и плыть из последних сил, а потом пускай Генесарет примет ее в свои объятия. Глубже, глубже и глубже, в темноту вечности. Но не прошло и часа, как в ней, уставшей до изнеможения, проснулось страстное желание жить, слишком сильное, чтобы отдаться Генесарету. И медленно, с остановками на отдых, она направила свое бронзовое тело к берегу. Подплыв к причалу, где они с Агриппой играли в детстве, Беренис вползла на прохладные плиты пристани и замерла, тяжело дыша и заливаясь слезами. Собрав все силы, Беренис встала и добралась через тайный лаз в свою комнату. В коридоре ее апартаментов было темно, и ей пришлось двигаться вперед на ощупь. Найдя свою постель, Беренис вползла на нее и через минуту крепко уснула.

Она проснулась только однажды и на мгновение. Ее разбудил плач обрадовавшейся появлению хозяйки Габо. И она сразу уснула опять.

Верховным жрецом в то время был Исмаель Барфаби, напыщенный заносчивый коротышка, тесно связанный с зажиточным и влиятельным иерусалимским домом Гомеш. Агриппа хорошо понимал необходимость прочных связей в Иудее, и его советникам не составило труда убедить его предоставить Исмаелю этот пост. Евреям Иудеи было обидно существовать под пятой римского прокуратора, который правил их землями, но они никогда до конца и не приняли и дом Ирода, даже когда отец Агриппы стал святым. После объявления о венчании Беренис с Полемоном мнения в Иерусалиме разделились. Одним льстило, что по распоряжению Агриппы церемонию будет вести не кто иной, как верховный жрец. Другие, прежде всего упертые ортодоксы, считали для себя оскорбительным то, что верховный жрец отправится в Галилею женить вдову своего дяди кровосмесителя с язычником. Верховный жрец тем не менее сделал то, что ему было сказано, и появился на церемонии венчания в своем полном облачении: в пурпурной мантии с золотыми колокольчиками и гранатовыми кисточками. Сияющий Эфод, украшенный рубинами и бриллиантами, сверкал у него на груди, а великолепный мизнефит из кованого золота на целый фут возвышался на голове.

Когда он появлялся в этих древних и священных одеяниях в Храме Иерусалима, его могли видеть только жрецы и наиболее благочестивые евреи. Здесь же, однако, на него обратили глаза представители благородных кровей всего Ближнего Востока, и он не мог удержаться от желания продемонстрировать себя во всей красе. Через год он умрет от укуса змеи, и по поводу этого несчастного случая у людей сложится мнение, что античный царь змей Негустан покарал его за грехи. Но в тот вечер, когда Беренис бежала от мужчины, с которым была должным образом обвенчана, Барфаби почувствовал себя опозоренным, а момент, который он считал своим триумфом, обернулся для него началом позора. Его запомнят как жреца, упустившего невесту, сбежавшую от алтаря. А может быть, о нем станут говорить: берегитесь Барфаби – кого он венчает, те неизбежно разведутся? В любом случае, когда на следующий день его вызвала Беренис, он пошел в ее апартаменты напряженный, пышущий гневом от оскорбленной гордости. Перед входом в апартаменты собралась толпа. Не менее двадцати мужчин и женщин хотели видеть Беренис, но предпочитали оставаться на безопасном расстоянии, так как двери охранял огромный переросток Адам Бенур, сменивший верность Агриппе на привязанность к Беренис, которой стоило лишь улыбнуться обомлевшему солдату из Галилеи, как она моментально завоевала его вечную преданность. Окружающие, как всегда, сразу заподозрили в этом ведьмовство и колдовство – самый простой способ объяснить все, что происходит вокруг Беренис.