Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 22)

Мне польстило его вежливое обращение. Не часто я его слышу от других. И он не ерничал. Видно было, что я ему нравлюсь.

«Двадцать один год», – ответил я.

«Ах! Ты очень молод, не так ли? Но, думаю, царями становятся, когда становятся, а не по выбору или после обучения этой профессии».

«Такое мне в голову как-то не приходило. Но ты прав».

«Понимаешь в чем дело, – сказал он, – делая эту операцию, я создаю нового еврейского царя. Ты не возражаешь?»

«Совсем нет», – пожал я плечами.

«Твой дед, нет, даже твой отец отправил бы меня в ад, приди мне в голову мысль создать нового еврейского монарха в их время».

«Боюсь, мне не хватает страсти, присущей Иродам и хасмонцам. – Я снова пожал плечами. – Царская власть не радует меня. Думаю, мне не хватает характера и амбиций для этого».

«У тебя хорошее чувство юмора, мой господин. И это радует».

Итак, видишь, сестра, мы подружились, и завтра Полемон ляжет под нож Симеона. Умоляю тебя прислать твое согласие с ответным письмом.

От Беренис брату Агриппе:

«Не знаю, что и сказать. Проходят дни, недели, месяцы, а я все больше ощущаю себя зверем, запертым в клетке. Куда ни повернись – выхода нет.

Всякий раз я выхожу замуж или венчаюсь только потому, что так нужно или целесообразно. Отец выдал меня замуж за своего брата, так как, по его мнению, я стала потаскухой. Сейчас я не могу приблизиться к месту, где родилась, или к родному брату из-за болтливых злых языков, которые сразу разнесут весть, что мы спим вместе. Мой брат Агриппа! Что мне делать? Я потерялась и не вижу пути найти себя».

Агриппа сестре Беренис:

«Приглашаю тебя вернуться. Посылаю стадо лошадей и подарок Полемона. Это шлейф в два фута в ширину и семь в длину. Вся его поверхность расшита жемчугом – более двух тысяч жемчужин. Мне сказали, он очень ценный. Берадин, у которого сильные связи с дельцами на Дальнем Востоке, ходил за мной по пятам, прося его продать. Он заявил, что сейчас рынок жемчуга в высшей точке своего взлета. Интуиция подсказывает ему, что, если деньги вложить в производство стекла в Тире, в течение года они удвоятся. Он сказал, что такой широкий жест, как подарок тебе шлейфа, – типичный поступок для Полемона. Я понял со слов Берадина, что в финансовом отношении Полемон оставляет желать лучшего, однако выгода от союза с ним перевешивает этот недостаток. В любом случае подарок шлейфа – стоящий жест.

Я поражен хваткой в финансовых делах таких людей, как Берадин или члены дома Шломо. От широты их знаний у меня кружится голова. Как утверждает Берадин, для царя важнее знать счета и резервы своих соседей, чем величину их армий. Он убедил меня вложить деньги в торговлю шерстью, и от этого уже видны выгоды, просто удивительные для меня.

Но я отвлекся, ведь так? Спешу тебе сообщить, что Симеон Бенгамалиель успешно провел свою операцию, и последние две недели Полемон уже чувствует себя хорошо.

Мы отложили операцию до приезда в Тиберий дяди Полемона и его двух сенешалей, проделавших значительный путь из Силиции. Вместе со мной, Берадином и некоторыми другими приближенными они присутствовали на церемонии обрезания их родственника. Такая операция сама по себе не проблема для опытного хирурга. Она заняла всего лишь несколько минут. Симеон не только компетентен в своем деле, он еще делает фетиш из чистоты, являясь последователем школы Гиппократа, который считал, что чистота – преграда для заражения. Для мытья инструмента и дезинфекции оперируемого места Симеон использует (так делает большинство еврейских хирургов) спирт. Но он еще нагревает инструменты и затем охлаждает их.

Бенгамалиель применил также медный сосуд, почти такой, какой использует Могель для своих детей. Разве что больший по размеру, чтобы вместить мужское достоинство Полемона. Оно оказалось нормальных размеров, что само по себе радует. В блюде имеется щель, и после того, как в нее просовывается крайняя плоть, хирург удаляет ее тремя быстрыми движениями ножа. Затем ее поливают водой, а обрезанный член обкладывают ватой, чтобы остановить кровотечение.

Должен сказать, Полемон перенес операцию молодцом, не кричал, только один раз охнул, когда хирург сделал первый надрез. Все присутствующие аплодировали ему и сошлись на мнении, что он продемонстрировал поистине царский характер. Но все-таки, должен признаться, я благодарен судьбе, что мне сделали обрезание в раннем детстве.

На следующий день оперируемый орган поразила небольшая инфекция, и три дня Полемон лежал с повышенной температурой. Меня это заставило поволноваться. Не дай Бог, он заболел бы и умер в Тиберии – нескончаемые политические осложнения не замедлили бы возникнуть. Но Полемон поборол инфекцию, совершенно выздоровел и чувствует себя прекрасно.

Полемон ждет твоего приезда с таким же нетерпением, как и я, сестра. Наша разлука затянулась».

Часть третья

Хромого старика с высохшей рукой и всклокоченной седой бородой звали ребби Гершон. Но за такой титул никто слишком строго с него не спрашивал. Он свободно проходил во дворец за милостыней, впрочем, как и другие нищие, лишь бы они были достаточно преклонного возраста, вели себя ненавязчиво и появлялись не так часто, чтобы надоесть. Беренис повстречала его у входа в свою комнату. Когда он попросил милостыню, Габо собралась было его прогнать.

– Оставь его, – приказала Беренис, поискала в сумке и достала золотой слиток, опустив его в протянутую руку старца.

– Это же золото! – воскликнула Габо. Ее глаза расширились до невероятных размеров.

– Ты ошиблась, моя госпожа, – произнес Гершон.

– В чем?

– Это же золото, как справедливо заметила беньяминка. Еще чуть, и ее глаза выпадут из орбит. Благодарю тебя от всего сердца, кланяюсь и преклоняю колени, но всего лишь мысленно. Если я стану на них, то никто уже не сможет угадать, когда поднимусь.

– Никакой ошибки, – возразила Беренис. – У меня много золота. То, что ты получил, – для меня ничто.

– Не принято давать золото нищим, – продолжал настаивать ребби Гершон.

– Ты, наверное, самый нудный старикан на свете. А как ты догадался, что моя служанка беньяминка?

– Очень просто: смуглая кожа, коварная, как шакал в ночи, пугливая, как дикое животное, но очень умная, если обучена. – Он попробовал слиток своими желтыми зубами.

– Ты не веришь, что это золото? – удивилась Беренис.

– Верю, моя госпожа. Это просто реакция на мир, в котором я живу, – мир воров и притворщиков. А что касается тебя, я молю Бога ниспослать тебе свою благодать. Он дает вам приют здесь, на земле отцов, в прекрасном Тиберии. Да благословит тебя Господь Бог Всесильный, даст твоему чреву зрелости и плодовитости, а жизни – процветания.

– И ты будешь молить о благословении презираемой всеми Беренис?

– Пусть мой язык отсохнет, если повернется повторить такие слова, – промолвил старик. – Благослови тебя Бог!

Войдя в свою комнату, Беренис сказала Габо:

– Очень мило с его стороны.

– За слиток золота я наговорила бы не меньше.

– Но ты же не ребби и не доросла до него. Ты просто возмутительная девица, избегающая воды. Сегодня же вымойся как следует, от тебя начинает разить. За золото или просто так…

– За золото, – подтвердила Габо. – Такого слитка семье хватит на целый год.

Взглянув на своего брата Агриппу, царя Тиберия и Калки, евреев и язычников, Беренис решила, что он мало изменился за прошедшие пять лет. Ему было почти двадцать два года, но он оставался таким же худым и моложавым, как в свои семнадцать: темные кольца волос, короткая борода с мягкими завитками, лицо многострадального, обремененного большими заботами молодого человека, не отмеченное большой силой воли и амбициями. Вся его натура, как в зеркале, отражалась на лице. Вся ярость, жестокая амбициозность и жажда власти с печатью бесчестья, которыми была отмечена хасмонская и иродская родословная во все времена, стерлась с его лица, последнего мужчины в роду. В нем не оставалось даже намека ни на амбиции, ни на всепоглощающие желания. Людей поражало его внешнее отличие от предков. Он казался каким-то ненастоящим. Ирод по происхождению, Агриппа-младший так и не стал им. И если бы он не был царем, а всего лишь последним представителем знаменитого царского рода на земле, он только бы и делал, что без конца приносил извинения. Агриппа избегал злиться и старался не участвовать в эмоциональных сценах. Даже сейчас, когда его терпение было на пределе, он сопротивлялся искушению накричать на сестру.

Дело было скорее в терпении, чем гневе, так как Агриппа в присутствии сестры вообще не мог сердиться. Беренис была самым замечательным и ни на кого не похожим лицом в его окружении. И пусть непрекращающиеся обвинения в кровосмешении оставались беспочвенным вымыслом, тот факт, что он обожал ее, сомнению не подлежал. И в данный момент он старался действовать убеждениями, а не угрозами.

– Дорогая, – уговаривал он Беренис, – ты должна понять, что все это ставит меня в крайне смешное положение.

– Ничего не хочу понимать, – возражала Беренис.

Она обожала Агриппу, но в отношениях с братом была матерью, а он – ребенком. Беренис тревожила и приводила в ужас не та опутавшая ее сеть лжи по поводу сексуальных похождений и поведения, а обвинения в кровосмесительстве, которые разили ее, как острый нож в сердце. Агриппа оставался для нее сыном, она потакала ему, как своему ребенку.