Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 21)

Мы все обсудили с Анатом Берадином. Так как семьи купцов прочно связаны друг с другом, Берадин оказался невероятно осведомленным человеком. Он согласился, что наш выбор должен пасть именно на этого молодого врача. Объяснил, что этот человек – выходец из дома Гиллеля, известной фамилии, правда всеми поносимой. Дело в том, что жрецы очень враждебно настроены в отношении этого дома. А Берадин утверждает: большая часть их претензий к его основателю Гиллелю, умершему лет сорок назад, чистой воды вымысел. Неожиданно для себя я обнаружил, опять же со слов Берадина, что дом Гиллеля популярен во всех уголках земли, где живут евреи, и взгляды его членов живо обсуждаются и передаются из уст в уста в низших слоях общества – среди носильщиков, ремесленников и крестьян. Как же так случилось, что я остался неосведомленным даже в общем плане о сути их учения? Мы не занимаемся наукой, но среди нескончаемых сплетен, вьющихся вокруг нас, никогда не было обвинений в невежестве. Мы с тобой, еще будучи детьми, провели бесконечные, скучнейшие часы с философами и за чтением Закона. Страницу за страницей зубрили Платона, помоги нам Небеса, не говоря уже о неподдающихся счету часах в общении с Торой. Так вот, я высказал все это Берадину, который ничуть не удивился. Он объяснил, что учением дома Гиллеля занимались фарисеи, а среди вельмож принято просто игнорировать его. Вполне естественно, что теории Гиллеля не стали предметом нашего обучения.

В то же время Берадин рассказал мне, насколько широко учение Гиллеля распространилось среди населения. Он поведал мне, что этот дом в каждом поколении отправлял одного из сыновей учиться у лучших греческих врачей, чтобы потом они поделились приобретенными знаниями в Израиле. Не вдаваясь в хитросплетения всего этого, сообщаю тебе, что Берадин считает: если уж Симеон Бенгамалиель находится в Тиберии, то ему и оперировать. Таким образом, Полемон не просто становится евреем, но переходит к нам наилучшим способом.

Но остается еще оскорбление, нанесенное врачом.

«Поверни все в свою пользу, – посоветовал Берадин. – По большому счету скажем, что царская особа дома Ирода отправилась по собственной воле побеседовать с членом семьи Гиллелей. Ты себе не представляешь, какой результат даст этот визит».

Меня такое предложение совсем не обрадовало, и я указал Берадину, что подобного рода сношения с сомнительными людьми, как бы они ни называли себя – фарисеями или гиллелитами, может лишить меня поддержки благородных семей. По его мнению, однако, эта поддержка и сейчас невелика.

«Я не в том положении, чтобы советовать тебе, Агриппа Бенагриппа, – заявил он мне довольно высокомерно, так как относится к тем людишкам, которые всего в жизни достигли сами благодаря твердости характера и высоко ставят свое «я». – У тебя есть свои советники. Просто позволь мне заметить, что они плохо информируют тебя. В Израиле сейчас множество теоретических течений, в которых замешаны многие и многие великие семьи, имеющие хотя бы малейшее родство с аристократией или духовенством. Их не следует игнорировать, хотя бы потому, что, по сути, они более многочисленны, чем ваши благородные семьи. Твои корни в земельных владениях прослеживаются в родословной в глубь времен, накапливаясь как золотые слитки и мечты о днях античных хазмонцев. Но поверь мне, молодой человек, те дни прошли навсегда и больше не вернутся никогда. Сегодня еврей стал другим. Он избороздил все моря на своем корабле. Его караван пересек многие пустыни и горы. Он покупает шелк у китайцев, а лен у людей с Ганга, он берет олово в Карнвалле и доставляет его на кораблях в Египет, где приобретает муку, чтобы разгрузить ее в устье реки Тибр. Ваши благородные семьи до сих пор почитают Храм и его духовенство превыше всего, однако по всему миру в каждом городе уже появились синагоги. И евреи, молящиеся в этих синагогах, представляют себе Храм только как понятие или мечту, а учение Гиллеля для них вещь очень даже реальная. В таких сообществах уже не интересуются, является ли человек израэлитом или в нем течет кровь левита, выходец ли он из дома Давида или дома Зелока, состоит ли его пятая кузина в родстве с Коганом. Нет. Они почти не спрашивают о таких вещах. И еще меньше обращают на них внимание. Человека ценят за власть и богатство, которые стоят за его домом, и многие могли бы купить и продать твой тетрархат над Галилеей. Поэтому меньше оглядывайтесь на так называемых «благородных», которые торгуют своей хилой поддержкой, а подумайте о том новом, что появилось в мире».

Я долго думал над его словами. Поверь мне, сестра, не легкое дело – выбрать тот или иной совет, понять противоположные значения двух частей одной и той же рекомендации. После упорных размышлений я принял решение смирить гордыню и пойти поговорить с этим Симеоном Бенгамалиелем. Рассказываю тебе подробно, что произошло потом. Честно и откровенно.

Я пошел один в дом Шломо. Именно так, один, за исключением моего оруженосца – переростка жлоба галилеянина, чья шея толще моей талии, а все мозги заключаются в кулаке. Его имя Адам Бенур. В споре он – олицетворение праведного гнева, страшнее и крупнее человека трудно встретить, но внимания он привлекает меньше, чем вооруженный отряд стражи. Дом Шломо расположен за пределами городской стены. Это одно из огромных поместий, что возникло на берегу озера. Ступенчатые террасы спускаются к самой воде. Здание построено из розового камня, привезенного из Мегиддо. Поверь мне, эти рыбаки очень недурно устроились. Меня приветствовал глава дома Гидеон Бенгармиш (эти вновь разбогатевшие израэлиты вернулись к старым ивритским именам). Для купца хозяин дома, высокий, с приятной манерой разговора пятидесятилетний мужчина, обладает вполне хорошими манерами. Повсюду стояли слуги. Хозяин дома, его жена и ближайшие родственники всемерно демонстрировали мне свое почтение, искренне кланялись, делали реверансы и оказывали всяческие знаки внимания. Для меня стало очевидно, что они никогда бы не осмелились потребовать, чтобы я пришел к ним в дом. Это сделал, разумеется, Симеон, который только на несколько лет старше меня. Они даже оказали почести моему коню, как будто он тоже относился к царскому роду, а огромного Адама отвели на кухню, где он насытил свою утробу. В своем роде они тоже были приняты как почетные гости.

Сам Симеон стоял позади, в стороне от ближайших родственников хозяина дома. Поэтому прошло некоторое время, прежде чем меня представили ему. Симеон – крупный мужчина, на целую голову выше меня, с темными глазами и коротко остриженной бородой. Одет очень просто, но презентабельно: белые штаны, по последней моде обрезанные по колено, холщовая безрукавка, открывающая его крупные мускулистые руки, слишком крупные и мускулистые, как мне показалось, для врача и ученого, обут в сандалии. Как и все ортодоксальные фарисеи, он не носит на одежде украшений или цветных орнаментов, хотя аскетом его тоже не назовешь. За обильным столом, который был накрыт, он ел, как и все, даже больше многих.

Симеон поклонился мне и выразил свое почтение. Я даже не смог скрыть своего удивления. Он мне пояснил: «Я выражаю свое почтение дому Маттафея. Мне сказали, что твоя сестра представляется хасмонкой».

«У нас на это есть все права, – подтвердил я, – по линии прабабки Мариам, которая в свою очередь приходится правнучкой Хирсану, мы ведем родословную от самого Маккавея».

Он улыбнулся, услышав мои объяснения, как будто они позабавили его, и сказал, что здесь, в доме Шломо, как и в его собственном доме, у них слишком много дел, чтобы заниматься еще и своей родословной. При этом, по-моему, он, скорее всего, просто хвастался. Мне ведь дали понять, что он приходится внуком Гиллелю – пришельцу из Вавилона, ставшему основателем дома, и гордится этим фактом как павлин, несмотря на краткость родословной и невысокое общественное положение. Как бы там ни было, он оказался приятным человеком, и я думаю, мы стали своего рода друзьями. Мне не пришлось опровергать слухи и сплетни, распространяемые вокруг нас. Он слышал о них, но относится к людям, сочиняющим их, с презрением. Затем я рассказал ему о желании Полемона взять тебя в жены.

«Итак, он жаждет стать евреем», – проговорил Симеон.

«Именно. И нам нужен опытный и авторитетный хирург. Полемон готов заплатить любые деньги».

«Полемону никогда не приходило в голову, что быть евреем – нечто большее, чем жить без крайней плоти на пенисе?»

«Ладно, ладно, – напомнил я ему. – Каждый день тысячи мальчиков появляются на свет и становятся евреями волей-неволей только потому, что, как ты заметил, лишаются крайней плоти. Полемон – царь. Разумеется, он хочет стать евреем, пройдя ту же процедуру, но с большим риском».

«Сильный аргумент», – кивнул Симеон улыбаясь.

«Похоже, тебя это забавляет?»

«Забавляет. Из того, что ты мне рассказал, я понял одно: царица Беренис не горит желанием выйти замуж за Полемона».

«Ее можно убедить».

«Зачем?»

«Я же сказал тебе. Либо ты сделаешь операцию, либо мы подыщем кого-то другого».

«О! Я ее проведу, – пообещал Симеон. – Не бойся. Даже если получится неполноценный еврей, я его сделаю. В этом можно увидеть добрый знак. Незачем афишировать факт появления еще одного еврея в этом несовершенном мире. Сколько тебе лет, мой господин Агриппа?»