Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 18)

Беренис показала письмо Агриппе, которого стало трясти от возмущения, пока он его читал.

– Мерзавец! – воскликнул брат. – Вшивый, тухлый, опустившийся мерзавец! Придет день, и я выпущу из него кишки! Клянусь святым именем Бога! Я распорю ему жирное брюхо и, пока он будет еще жив, собственными руками выгребу все его потроха…

– Успокойся, брат, успокойся, – стала упрашивать его Беренис. – Он всего лишь демонстрирует характер семени Ирода…

– Что ты будешь делать?

– Разве у меня есть выбор? Пойду к нему, разумеется.

– Предположим, мы поддадимся на шантаж. Осмелится ли он осадить Тиберий?

– Осмелится. И проконсул посодействует ему.

– И никто не придет нам на помощь?

– Кто? Кто, брат? Все вокруг скажут: пусть псы Ирода грызут друг друга. И будут правы. В любом случае прошли времена, когда народы воевали друг с другом из-за каприза женщины, покинувшей мужа. Мы не в Трое, а мой обжора муж не Агамемнон. А евреи не воюют, пока не попраны их гордость или вера. Нет, Агриппа. Я пойду.

С этими словами Беренис позвала Габо и приказала ей упаковать три огромных сундука с ее гардеробом. Спустя несколько часов она была готова. Тиберий не большой город, и весть о том, что Беренис возвращается к жирному Ироду Калки, достигла всех его уголков. Было уже известно, что император Клавдий расчленил великое иудейское царство и создал несколько мелких римских провинций. Новый прокуратор уже был на пути в Иудею на юге, а что касается Агриппы Бенагриппы, их семнадцатилетнего монарха, то он стал царем Тиберия и ничем больше. Поэтому, когда она вышла из дворца, сопровождаемая Габо, десятком вооруженных воинов, назначенных братом сопровождать ее, а также рабов, несущих ее огромные сундуки с одеждой, улицы уже заполнили толпы мужчин, женщин и детей. Ведь нет более радостной картины, чем видеть падшее величие. Кто-то молчал из сдержанного уважения к дочери умершего Агриппы, зато другие не могли избежать соблазна гиканьем, свистом и плевками продемонстрировать свое презрение. Как крикнула одна старуха:

– Потаскуха, иди к своему мужу, нечего жить с братом!

Если бы в толпе смогли придумать более страшное обвинение, она бы и его услышала. И некоторые так и поступили, считая отцеубийство страшнее греха кровосмесительства. Но были и те, кто молча смотрел, как она проходит мимо (Беренис не несли на носилках, и она не прятала лицо) и говорил себе: «Никогда раньше женщина такой красоты и достоинства не ступала на землю древнего Израиля».

Ирод, ее муж, ждал в палатке. Он стоял, обернутый с головы до ног в белые одежды с золотым шитьем с мрачным выражением на лице и не проронил ни слова, когда она предстала перед ним. Ирод отрепетировал свой ответ сотни раз и знал, что, если она подаст единственный, самый простой знак раскаяния, его злость сразу пройдет. Но знака не последовало. Она взглянула на него молча и спокойно, ее зеленые глаза остановились на его лице, на губах еле заметно читалось презрение, достаточное, чтобы взорвать его с таким трудом удерживаемый гнев.

Его удар пришелся ей по голове. Сначала Ирод испугался, что убил ее. Потом он увидел, как Беренис зашевелилась.

Голову разрывала боль, рассудок помутился, из носа шла кровь. Беренис с трудом поднялась на ноги, ее шатало некоторое время, затем она отступила на шаг от мужа, когда он подал ей руку.

– Ты нанес свой удар, Ирод, – с усилием произнесла Беренис.

Теперь трясло его, и он начал просить прощения.

– Замолчи, – прошептала она.

Сила ее личности, ее лицо и вид платья, заливаемого кровью, – все говорило о ее презрении. Он отошел от жены, протянув руки, чтобы прикоснуться к ней или помочь, но храбрости не хватило, и он так и стоял в своей нелепой позе. Беренис прошептала:

– Если ты ударишь меня снова, то когда-нибудь я убью тебя, Ирод. Ты понял?

В ее зеленые глаза страшно было взглянуть.

– Ты понял меня? – повторила Беренис.

Он кивнул.

– Я пойду в мою палатку, – предупредила она, – и никто не должен меня беспокоить сегодня.

Она победила. Как ей это удалось, Ирод не знал. У него были солдаты, поддержка Рима, власть и кулаки, но последнее слово оставалось за Беренис. А у нее не было ничего.

Часть вторая

В 44-м году нашей эры, через четыре года после того, как Беренис вышла из ворот Тиберия и вошла в палатку своего мужа Ирода Калки, она написала длинное письмо своему брату Аргиппе и отправила его с посыльным.

«Привет и уважение тебе, мой брат Агриппа, – писала она, – тетрарх Галилеи и царь Тиберия. Кланяюсь тебе и желаю доброго здоровья и мира. Шлю тебе это письмо, так как здесь мне не к кому обратиться. Пишу, а на сердце пустота.

Сегодня утром, как раз перед рассветом, мой сын Хирсан умер. Ему еще не исполнилось четырех лет, и он был моим первенцем. Прошло семь недель со дня кончины его отца Ирода и одиннадцать недель с того дня, как я потеряла другого своего сына – Беренициана, не достигшего и трех лет. Жила ли на свете мать, потерявшая так много за такой короткий срок, как я? Мне еще нет и двадцати одного года, а все мои кровные потомки погибли.

Прошлую ночь он спал в моей постели. Думаю, меня разбудил жар от его несчастного, пораженного лихорадкой тельца. Когда я проснулась, было еще темно. Я отодвинула шторы и увидела серый сумрак рассвета. Я потянулась потрогать моего сына, и моей первой реакцией была радость – лихорадка отступила, его кожа остывает под моими пальцами. Но надежда теплилась лишь минуту. Потом страх охватил меня. Я тронула его, но сын даже не пошевелился. Подняла его веко, и оно не закрылось. О! Есть ли на свете более несчастная женщина, чем я?

Я закричала от ужаса и боли, и тут же проклятые слуги, окружающие меня, вбежали в спальню. Служанки, горничные, Габо разумеется, сенешали, которые слоняются по всему дворцу и даже спят, прижав ухо к двери, и конечно же врачи. Порази их Божий гнев, эту тухлую, лживую и невежественную свору! Но они самодовольны даже в большей степени, чем жрецы. А этот Аврам Бенрубин протиснулся к постели, чтобы ощупать и осмотреть моего сына, мир ему, моему бедному увядшему созданию, и заявил своим елейным голосом:

«Духи овладели им и поглотили его, поэтому душа покинула тело, о моя госпожа».

«Ты поглотил его с твоим невежеством! – прокричала я. Мой темперамент ты знаешь. – Ты несешь смерть своими прикосновениями, вшивый, залгавшийся лекаришка, не имеющий и понятия о врачевании!»

Они осмелели, брат. Все они осмелели и обнаглели. Теперь они говорят, что я Ирод Великий, вернувшийся к жизни, но не в величии, а в чудовищности моих поступков. И ищут подтверждения своим измышлениям. Утверждают, что я умертвила своего мужа Ирода, хотя все врачи, которые осматривали его, видели, что огромная опухоль поразила его живот до такой степени, что он не мог ходить, как будто вынашивал дьявольское дитя. Ночи напролет он лежал без сна от такой нестерпимой боли, что даже моя ненависть к нему и его поступкам прошла, и я даже искренне пожалела его. Но все равно они видят во мне причину его смерти. Потом, чтобы воткнуть нож глубже в мое сердце, начали распускать слухи, что я погубила Беренициана, этого нежного и красивого ребенка, что я свернула ему шею, дабы у моего первенца Хирсана не было соперников на трон Калки. Глупцы с мелкими и греховными мыслишками! Тысячу таких тронов, как несчастное седалище Калки, отдала бы я, чтобы на мгновение облегчить боль хотя бы одному из своих детей. И такие разговоры ходят вокруг меня, и с этими сплетнями они делаются все смелее.

Врач Аврам Бенрубин осмелился взглянуть мне в глаза. Размахивая руками и кривляясь, он прокричал, что это мне Божье наказание, как ведьме. Но я ничего ему не сделала за такие возмутительные речи. Теперь конечно же весь город говорит только о том, что Бог евреев поразил первенца еврейской царицы. Как бы ты ни переживал, мой брат, из-за малых размеров твоей вотчины в Галилее, по крайней мере, ты правишь в еврейском городе. И если тебя ненавидят за принадлежность к дому Ирода, то хотя бы не за то, что ты – еврей.

Но я должна вернуться к моей печали. Тело моего сына забрали, чтобы приготовить к погребению, а затем Габо помогла мне одеться. Она хотела, чтобы я поела, но я не могла не только думать о еде, но и о том, чтобы прикоснуться к ней. Вместо этого я пошла в чудесную комнату этого замка, которой и ты когда-то восхищался. Мы называли ее музыкальной комнатой, так как бродячие певцы, посещавшие Калки, пели здесь. Я пошла в эту комнату потому, что там на стене висит мозаичное панно с изображением Авраама, готовящегося принести в жертву Господу Богу своего первенца сына. Мне подумалось, картина успокоит меня.

Здесь, в Калки, чаще встречается настенная живопись, чем в Тиберии, где фарисеи считают своим долгом поносить изображения людей.

Я сидела в музыкальной комнате на скамье, и мое горе навалилось на меня невыносимой тяжестью. Чем дольше я сидела там, тем с большей силой чувствовала свою вину за причиненный ужасный вред своему сыну.

С неделю назад, когда Хирсан только заболел и у него началась лихорадка, во дворец зашел ребби Эзра, прославившийся в Калки умением лечить наложением рук. Известно, что такое лечение распространено по всей стране как результат невежественности ее жителей. И когда ребби Эзра заявил, что сможет вылечить моего сына, я приказала прогнать его. Как я могу объяснить причину? Для меня было что-то ужасное в этом грязном, бормочущем чушь старике, и я сказала себе, что никогда, пока я жива, не прикоснется он к моему ребенку.