Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 15)

Одним из таких посетителей был еврей из Александрии по имени Фило. Как только Беренис услышала, что он прибыл в город, она приказала немедленно привести его. И вот теперь перед ней стоит высокий худощавый мужчина шестидесяти четырех лет, со снежно-белыми волосами и бородой, с темно-синими глазами, в простой белой рубашке и, в знак скорби по усопшему, – босой. Старик тепло улыбнулся ей, поклонился и поцеловал руку. Для него принесли кресло и поднос со свежими фруктами и вином. Гость никак не мог отвести глаз от хозяйки.

– Неужели передо мной, – произнес он наконец, – тот самый ребенок, которого привезли к нам в Александрию, – напуганная девочка, гадавшая, какая судьба ожидает ее среди варваров? Ты помнишь меня, Беренис? Я Фило, тот, кто мог бы стать твоим дядей, останься в живых тот несчастный мальчик, мой племянник. Алабарх Александр – мой брат. Ты конечно же помнишь?

– Могла ли я забыть? – улыбнулась Беренис. – И даже если бы забыла – тебя знает весь мир. Кто на этом свете не слышал о Фило – Платоне, Сократе и Еврипиде нашего времени. Знаете, я не совсем уж неграмотная юная дикарка, как некоторые пытаются меня представить. Не все из написанного тобой мною прочитано, но я ознакомилась с твоими «Метафизикой», «Путешествием», с некоторыми главами «Гонений»…

– Никакая не дикарка, моя дорогая, – возразил Фило. – Я знал маленькую девочку, очаровательную настолько, что она сама этого не осознавала. И вот я вижу женщину еще более очаровательную, о которой говорит весь мир.

– О чудовище Беренис?

– О нет, нет, – возразил Фило. – В моем мире нет чудовищ, моя дорогая. Только мужчины и женщины, обуреваемые сомнениями и незнанием, движимые и принуждаемые к поступкам, которые они совершают. Люди – плохие судьи, и они осуждают то, что мы называем злом, но они должны еще и понимать, что такое добро. Поэтому, когда до нас дошли известия о смерти великого царя Агриппы, было решено, что я отправлюсь в Тиберий и выскажу соболезнования от себя, своего брата и всего сообщества евреев Александрии. Ведь даже несмотря на вмешательство смерти, мы связаны узами обручения. У нас была, пожалуй, чересчур заносчивая мечта, которой мы тешили свое самолюбие, что наш дом будет связан с домом Ирода и домом Маттафея и мы создадим для всех евреев такую царскую семью, о которой говорили древние греки, обсуждая роль царя-философа. Слишком заносчивая мечта, слишком тщеславная, я думаю. Как можно предвидеть, что будущее нам готовит? Но в любом случае связи остались, и мы в Александрии оплакивали твоего отца. Синагоги были полны, весь народ молился Богу, чтобы он проявил доброту и понимание к душе твоего августейшего отца. Вот такие мы еще дети, что просим Бога быть добрым.

Беренис не знала, как отвечать ему. Глядя на простодушное лицо Фило и в его ясные голубые глаза, нельзя было обойтись вежливыми банальностями, которые она обычно использовала в разговоре.

– Мой отец… – начала Беренис.

– Я знаю о твоем отце больше, чем можно себе представить, Беренис, но я сужу о нем вне всякой предвзятости. Существует много более простых занятий, чем быть царем. Четыре года он правил Израилем, и за это время мы смогли ощутить чувство собственного достоинства. Для нас это очень важное чувство. Настолько важное, что мы готовы терпеть ненависть и презрение миллионов, но не согласимся поступиться толикой его.

– Это ты о моем отце? – удивилась Беренис. Смущение, которое она испытала, принимая у себя живую легенду иудейской философии, этого высокого, с белой бородой еврея из Александрии, обладающего властью царевича без царства, чья семья считается одной из трех самых богатых в мире, прошло. Теперь Беренис чувствовала раздражение, возбуждение и по-детски не могла скрыть досаду. Она еще могла терпеть похвалы в адрес своего отца со стороны других людей, но не Фило. – Я думаю, ты не знал его. Совсем не знал.

– Возможно.

– Ты знаешь, кто мой муж?

– Ирод Калки.

– Это мое наследство, доставшееся от отца…

– Разделяю твои чувства.

– Это и кровь Ирода.

– Кровь Ирода отнюдь не проклятие, Беренис.

– Пожалуйста, оставь меня, – попросила она Фило. – Мы с братом побеседуем с тобой позднее. А сейчас я устала.

Он ушел и без обиды, и, как только вышел, Беренис закрыла лицо руками. Тело ее сотрясали тяжкие рыдания без слез.

Фило пробыл в Тиберии три дня и все время находился либо при Беренис, либо с Агриппой. Оба хорошо запомнили эти дни, так как через три месяца после возвращения в Александрию он умер. Но память о его пребывании стала благом для Беренис. Его спокойное и беспристрастное видение событий оказалось для нее хорошим противоядием от депрессии в последующие годы.

Именно в тот день, когда Фило покинул Тиберий, приехал Вибий Марк – проконсул Сирии, в то время самый полновластный и важный представитель Рима на Ближнем Востоке. Из своей штаб-квартиры в Дамаске он держал руку на пульсе всего иудейского мира. Марк был тем, кто реально воспринимал действительность и хорошо понимал, что за всю историю Рима ему угрожали только две опасности, две силы, способные его уничтожить. Первая – это Карфаген, вторая – Иерусалим. Карфаген был не просто городом, таким же был и Иерусалим. От Дамаска до Александрии ни в одном городе евреи не стали приводной силой, ядром благополучия, культуры и власти. Недавно Марк побывал в Риме и беседовал с императором Клавдием.

– Эти иудеи съедят нас, Марк.

– Если не съедят друг друга, – ответил Марк.

Он находился в Риме в то время, когда известие о смерти царя Агриппы достигло города.

Император сказал ему:

– Пришло время евреям есть евреев, Марк.

В тот же день Вибий Марк покинул Рим и через двенадцать часов уже поднялся на борт быстрой галеры, идущей в Палестину и Кесарию. В Кесарии он провел несколько часов, беседуя с Германиком Латом, и затем отправился в Тиберий со своим секретарем и двумя римскими воинами. В Кесарии он оставил человека, который проделал с ним весь путь из Рима. Его звали Куспий Фад.

Для Беренис два этих события были связаны. Фило отправился в Александрию за своей смертью, а Вибий Марк прибыл в Тиберий на большой черной лошади с двумя всадниками и секретарем.

Перед тем, как уехать, Фило попрощался с Беренис и сказал ей:

– Дитя мое, пусть Беренис судит сама Беренис.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Беренис.

– Хорошенько подумай, и тогда поймешь, что я имею в виду. Ты когда-нибудь пыталась полюбить?

– А! Это что-то наподобие того, как научиться попрыгать? Или ты учился этому, как греческой грамматике?

– Думаю, и то и другое. Открой свое сердце, Беренис. Ты стала женщиной необычайной красоты и живого ума, царицей Израиля. Думается, Израиль ждет такую женщину, как ты.

– Почему? – задала прямой вопрос Беренис, раздражаясь, как всегда, от лирических туманностей.

– Не знаю, – ответил Фило задумчиво. – Просто я так чувствую.

Римлянин Вибий Марк говорил простым языком, ничего не скрывая. Он был прямой противоположностью Фило: низкорослый, черноволосый тяжеловатый мужчина лет пятидесяти. Тело Марка покрывали густые вьющиеся волосы, и, в отличие от греков или иудеев, он не пытался брить или скрывать свои конечности с помощью длинных рукавов либо чулок. Это был римлянин, который делает свой образ и создает культ простоты. Его одежда состояла из коричневой рубашки с короткими рукавами, кожаной юбки и прочных армейских ботинок. Волосы были коротко острижены по существовавшей в то время в Риме моде, гладко выбритое лицо отдавало синевой. Однако кажущаяся тяга Марка к простоте тем не менее не говорила о его спартанском образе жизни. Он принял как само собой разумеющееся банкет, устроенный Агриппой в его честь, а также эротические танцы обнаженных мужчин и женщин, последовавшие за трапезой. Марк много ел, пил так, что скоро захмелел, и уже тогда рассказал притчу в назидание Аргиппе и Беренис.

– Иудей, грек, римлянин, египтянин и галл плыли на корабле по Средиземному морю, – начал он заплетающимся языком, – когда разразился сильный шторм. Очень сильный, поверьте мне. Грек был капитаном корабля, иудей – отвечал за груз. Грек решил задобрить богов дарами и облегчить корабль, а иудей, хотя и не верил в богов, согласился с греком. Зная, что римлянин ревностно относится к своим обязанностям, грек указал на него. Римлянин провозгласил хвалу своему Цезарю и прыгнул за борт. Но кораблю все еще угрожала опасность, и теперь грек указал на египтянина. Египтяне чрезвычайно набожный народ с развитым чувством справедливости. Итак, египтянин воскликнул: «Слава фараону!» И тоже вывалился за борт. Но корабль по-прежнему готов был пойти ко дну. Грек взглянул на галла. Тот тоже отдал должное своему богу и прыгнул в пучину. Остались только еврей и грек. «Ну а теперь, – крикнул грек, – когда дураки погибли, пора к берегу!»

Агриппа и Беренис из вежливости смеялись. Ни он, ни она не увидели ничего забавного в рассказе римлянина.

– Еврей и грек… – пробормотал проконсул. – Я правлю Сирией уже с десяток лет, но до сих пор не могу позволить себе устроить такой богатый прием, как этот, такой обильной еды и таких роскошных женщин…

– Какую девушку ты пожелаешь, – пообещал Агриппа, – та и твоя. Одна или все – как твоей душе угодно, Вибий Марк.

– По возрасту я гожусь тебе в деды, – сказал проконсул. – И вы дадите мне девушек? Дадите?