Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 11)

– О нет, нет, нет! Трудно поверить, что такое произошло случайно. Ты на самом деле считаешь, что я убил вашего отца?

– Сама мысль об этом чудовищна, – возразила Беренис. – Тем не менее начальник стражи отца, Енок Бенарон, очень скорый на расправу, тогда мог принять глупое решение. Он всегда предпочитает действие. И…

– И римский посол мог оказаться по ошибке убитым. Тогда случилось бы несчастье.

– Бог уберег нас от него, – прошептала Беренис.

– Но тебе, моя дорогая, – продолжал Лат, – какое дело до всего этого как царице Калки? Рим наказал бы жителей этой местности. Сюда пришли бы римские легионы, а с ними и римская справедливость. Твой-то какой здесь интерес, осмелюсь спросить?

– Ты забыл, что я еврейка, – спокойно отвечала Беренис.

– Нет! Ну нет! Это я постоянно помню. Ни один еврей никогда не позволит никому забыть, кто он есть.

– И хасмонянка, – добавила Беренис, начиная сердиться и стараясь отделаться от римлянина, не показывая своего раздражения.

– Разумеется. Я становлюсь специалистом в вопросах нееврейско-еврейской дипломатии. Ты согласна?

– Трудно предположить, что здесь требуются какие-то специалисты. Мы – простой народ.

– Ну нет! – Лат разразился хохотом. – Ну уж куда там, простой народ! Все вы обманщики. Простой – нет, вы сложные до недоумения. Все вы романтики, полные иллюзий, и очень опасные, как люди, питающие иллюзии. Вы поклоняетесь Богу, которого не существует, но который обитает в храмах, причем абсолютно пустых. Вы считаете добродетелью то, что не приятно, и грехом то, что доставляет удовольствие. Вы делаете мудрецов из шестнадцатилетних детей с международной репутацией аморальных и распутных существ, которые ведут себя как целомудренные весталки и итальянские трибуны одновременно. Поэтому помоги мне. Ты совсем запутала незатейливого простого итальянского крестьянина. Ты смутила меня. Но я начинаю тебя обожать. А это довольно странно для толстого лысого человека, которому за пятьдесят. В отличие от твоего мужа, я, как римлянин, немного осмотрительнее, поэтому, вероятно, попытаюсь утихомирить то, что происходит в моей душе. Ты ненавидишь меня потому, что считаешь убийцей своего отца?

– Я не знаю, кто убил моего отца.

– Ладно, покончим с этим.

– У меня нет ненависти в душе, – возразила Беренис. – Честно говоря, я даже нахожу тебя симпатичным. Ты не мог бы кое-что сделать для меня?

– К твоим услугам! – воскликнул Лат.

– Не скажешь ли мне, утвердит ли император моего брата Агриппу на троне царя всех евреев и их земель?

– Ах! – Римлянин развел своими толстыми, как окорока, руками. – Если бы у евреев наследование могло идти по женской линии, ответить было бы легче.

– Но оно может идти только по мужской линии, – заметила Беренис.

– Кто знает, моя дорогая? Сегодня утром я отправил послание в Рим. Дойдет оно дней через десять-одиннадцать, столько же будет идти ответ. Да еще понадобится время на обдумывание проблемы императором. В течение месяца узнаем. А до того времени твой брат – такой же царь, как все остальные люди. А что собираешься делать ты, моя дорогая?

– Пока не решила, – задумчиво произнесла Беренис.

Еще одно важное событие произошло перед выходом похоронной процессии в Иерусалим. Солдаты Енока поймали жреца Финиса, пытавшегося покинуть город, переодевшись египтянином-носильщиком.

– Исключительно лицемерное переодевание для иудейского жреца, – отметил Агриппа, сообщая сестре об этом событии.

– Что с ним будет? – поинтересовалась Беренис.

– Хочу распять мерзавца. В любом случае кого-то надо обвинить и наказать. А сейчас только и разговоров о том, как Финис переоделся египтянином. Никто за него не подумает заступиться.

– Разумно, – согласилась Беренис. – Когда кого-то за что-то наказывают, это всегда полезно. Люди перестают болтать и распускать слухи. Не надо его распинать. Просто повесить.

– Почему? – запротестовал Агриппа. – Он мне всегда был ненавистен. Этот наушник, распространитель небылиц, ничтожный и никчемный обжора…

– Знаю, знаю. Но в качестве твоего первого официального акта такая жестокая казнь будет плохо выглядеть. Да и фарисеи останутся недовольны. К тому же Финис не убивал нашего отца.

– Тогда он будет повешен, – пожал плечами Агриппа.

– Как хочешь, – безразличным голосом произнесла Беренис.

Время в Иерусалиме течет по странным законам.

Иерусалим помнил Беренис, и он, в свою очередь, всплыл в ее памяти. Город ждал ее, и иногда Беренис казалось, что она чувствует это. Мысленно по памяти она воспроизводила его от края до края. Беренис много раз приезжала в Иерусалим, однако за последние четыре года не была здесь ни разу. Беренис видела город, когда была ребенком, а сейчас она уже стала женщиной.

Иерусалим как бы парил в воздухе. Без опоры этот город Бога просто плыл, поднятый над грешной землей его божественным дыханием, сияя серебром и золотом в лучах утреннего солнца. Видел ли кто-нибудь Иерусалим таким раньше? Она шла с Агриппой позади носилок с умирающей Кипрой во главе процессии. Пораженные зрелищем, они остановились, не в силах отвести глаза.

Город они увидели в двух местах сразу: одновременно над ними и под ними, здесь и сейчас, в прошлом и в будущем. Беренис смотрела на него сверху, но ей казалось, что город все еще висит в воздухе. Она не могла произнести ни слова, ей привиделось, что она видит часть самой себя, причем ту, о которой она и не подозревала.

По мере приближения процессии к воротам Иерусалима все больше людей собиралось, чтобы проститься с останками своего царя. Четыре года он был царем над ними, и все эти годы они знали: их царь следовал заветам Священной Торы. Чем он еще занимался, они не представляли себе, да и не хотели знать. Для них важно было одно: царь евреев скончался, снискав себе славу святого.

Люди рвали на себе одежду и посыпали головы пеплом. Все рыдали от горя. И когда перед ними проносили царицу, лежащую на одре смерти, а за ней шли брат и сестра – Агриппа и Беренис, живая кровь Маккавеев, – простые люди затихали и стояли, молча проливая слезы. Все больше народу выходило за ворота. И вот уже сотни, а потом тысячи человек стояли стеной вдоль дороги, плача.

Что побудило Беренис сделать это, она не знала. Просто скинула сандалии и пошла пешком по пыли. Брат последовал ее примеру. И она тоже начала плакать, не по своей воле, не от горя или боли, а потому, что наплыв эмоций от тысяч рыдающих людей был настолько силен, что она не смогла с ним справиться. Не важно, что стоящие перед ней люди – всего лишь простые обитатели улиц Иерусалима. Понятие Исроел, как указано в книге Левитов, определяет принадлежность к духовенству, монарху или благородному сословию по наличию крови из рода Давида, Маккавеев или Аарона. Беренис в данный момент оказалась с простым народом, ее сердце разрывалось от страдания тем сильнее, что ей не по ком было плакать и скорбеть.

За воротами города процессия остановилась. Толпа растеклась по всему холму, на который поднималась дорога. Остановка случилась из-за того, что они вышли из ворот Ирода на дорогу из Самарии в Иерихон, представляющую собой всего лишь пыльную тропу по сравнению с главным трактом. Но то была воля Кипры: войти в город именно здесь, а не в большие Дамасские ворота, так как Агриппа принадлежал к дому Ирода и был Иродом по крови. Она лежала при смерти и не думала теперь о грехах прадеда. Пусть тот же Бог, который сделал его царем Израиля, покарает Ирода, но имя и рука Ирода связаны с этими воротами, и было бы правильно и символично, что тело его правнука пройдет через них.

Перед воротами стоял верховный жрец, старик Элионай. Его белоснежная борода спадала до пояса, он поднял вверх руки, требуя внимания. В наступившей тишине верховный жрец начал погребальную проповедь:

– Благословенно и священно да будет великое имя Иеговы повсюду на земле, которую он создал по воле своей. Да приидет царствие его в вашу жизнь, в ваши дни, и свершится это, тем самым, в дни всей семьи Израилевой! Аминь!

– Аминь! – подхватили тысячи голосов.

На арамейском теперь уже молились все люди, заполнившие пространство между стенами города:

– Со святых небес мир и жизнь снизойди на нас! На весь Израиль! Аминь!

Далеко в долине Иерихона жители услышали гулкое эхо.

Кипра осталась в Иерусалиме. Она знала, что умирает, и решила умереть там, где последний ее взгляд остановится на сияющих стенах Храма. В любом случае климат Иерусалима, прохладный и сухой, был намного здоровее, чем жаркий климат прибрежной равнины, и уж ни в какое сравнение не шел с давящим пеклом побережья Тиберийского озера, моря Галилеи, где остался ее дом. Часть старинного дворца пришлось перестроить и приспособить для проживания Кипры. Все было подготовлено наилучшим образом ее служанками, оставшимися при ней. Беренис лично занималась всем, и вовсе не из чувства долга или привязанности, а потому, что открыла для себя нечто новое и приятное: стоило ей сказать, приказать или дать указание, как ей подчинялись с большей готовностью, чем кому бы то ни было, включая ее брата, который вот-вот должен был стать царем. Оставалось дождаться воли Рима.

Что касается ее любви к матери или сожаления по поводу ее приближающейся смерти, Беренис эти чувства не посещали. Ее отец был непреодолимым препятствием на пути к матери, а Кипра сама никогда не пыталась защитить Беренис от сильного, жестокого, эгоистичного человека, каким запомнился ей отец.