Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 10)
У ее плеча оказался римлянин Германик Лат.
– Я полностью в твоем распоряжении, – прошептал он. – Какой трагический день! Что я могу сделать, чтобы облегчить твои страдания?
Она безнадежно покачала головой. Бестолковая возня вокруг нее и тела царя продолжалась.
Беренис пришлось идти на встречу с матерью без брата. Агриппа отказался, заявив:
– Она подумает, что это сделал я.
– Этого только не хватало! – взорвалась Беренис. – Никогда не произноси такого вслух, а лучше даже и не думай!
Немного погодя она уже стояла неподвижно над рыдающей Кипрой, думая про себя с отстраненным любопытством: «Эта женщина любила его. Она по-настоящему любила его».
– Он был добр, – сказала ей Кипра. – Никто не знает, каким добрым он был, каким мягким. Его не поняли. Он был так одинок. И никем не понят…
Беренис было нечего сказать, она молча слушала, не возражая.
– Мы отнесем его тело в Иерусалим, – прошептала Кипра. – Огромная процессия должна воздать ему почести.
– В такую жару? – воскликнула Беренис.
– Как смеешь ты говорить о жаре! – вскричала Кипра. Она приподнялась на постели, вся как-то ожила, и в голосе ее появились царственные нотки. – Пусть после бальзамирования его милое тело обложат острыми специями в кедровом гробу. Распорядись… – Но тут силы оставили ее. – Неблагодарная, – произнесла уже слабым голосом царица, – он любил тебя.
Беренис больше не в силах была вытерпеть все это. Она позвала сиделок и покинула мать. Встреча с братом произошла в длинной открытой комнате, где утром им подавали завтрак. С того времени прошли считанные часы. Они молча смотрели друг на друга, наконец Агриппа спросил, как все прошло с матерью.
– Как ты и ожидал…
– Она восприняла это тяжело?
– Мне кажется, она умирает, – произнесла Беренис спокойно. – Поэтому нет разницы, как она это приняла.
– Какая ты! Разве можно быть такой безразличной и холодной? – возмутился Агриппа.
– Холодной? Я ни холодная ни горячая, – раздраженно возразила Беренис. – Просто надо делать то, что требуется. Я его не любила, поэтому нет во мне и скорби.
– Он был царь, – возразил Агриппа. – В его власти распоряжаться жизнью и смертью. Он мог погубить нас, сделать все, что ему пришло бы в голову…
– Но он мертв, – резко произнесла Беренис. – Не раскисай. Волей Рима теперь ты царь. Все дело в том, как к этому отнесется император Клавдий. Я никогда до конца не понимала их отношений с отцом.
– Я царь. – Агриппа кивнул. – Странно. Не чувствую этого. Должны же быть какие-то перемены…
– Если Клавдий захочет этого, – подтвердила свою мысль Беренис.
– И все равно я царь. Я теперь царь! – Агриппа огляделся, стараясь рассмотреть что-то в сгущающихся тенях. – Почему не принесут огня?
Он кликнул факельщиков, которые вбежали и установили по всей комнате мерцающие лампы. Перед дворцом начали собираться плакальщицы, чтобы оплакивать уходящего царя евреев, который считался святым. Беренис слышала их причитания и знала, что это продлится всю ночь.
– Самое малое, что я могу сделать, – это отомстить за отца, – произнес Агриппа.
– Кому? – спросила Беренис.
– Ты упомянула перст Божий. Ты веришь…
– Я нахожу, что перст Божий, – отвечала Беренис, – сделает свое дело в свое время. Что мы будем иметь, если найдем убийцу?
– Что будем иметь? – повторил Агриппа, пораженный ее хладнокровием и деловым подходом. – Разве не существует на свете такого понятия, как справедливость? Разве может оставаться безнаказанным убийца царя? Разве наша собственная плоть и кровь не взывает к отмщению?
– В настоящий момент меня меньше всего заботит наша собственная плоть и кровь, – мягко возразила Беренис. – Подумай как следует, брат. Постарайся увидеть, куда мы попадем, прежде чем что-либо предпримем. Кто мог отравить царя? Думай!
– Кто угодно, – ответил Агриппа.
– Едва ли. Я тебе назову того, кто мог бы это сделать. Во-первых, римлянин, Германик Лат. Обвиним его, порвем с Римом, убьем легата. А потом что? Война?
– Зачем это нужно Лату?
– Подожди-ка, – прервала его Беренис. – Я же не сказала, что именно он это сделал. Я говорю, он мог. Дальше. Иосиф Бенох. Ты подозреваешь его? Ребенка?
– Кто угодно, только не он, – согласился с сестрой Агриппа.
– Это в том случае, если яд находился в бутылке. Но если его подмешали в чаше, у нас расширяется круг подозреваемых. Жрец Финис, сенешаль Ирод Кофас – наш кузен, секретарь Джоаш и высокородная потаскуха Зиппора Басомен. Каждый из них держал в руках чашу, у всех была возможность отравить царя. Ну, кого будем обвинять? Ирода Кофаса? Какой у него мотив? Должно умереть полсотни претендентов, пока подойдет его очередь на трон. Но если мы обвиним его, то признаемся перед всем миром, что готовы убивать друг друга. Кто еще? Секретарь Джоаш? Он фарисей. Расправимся с ним – расколем всю нацию. Фарисеи с одной стороны, саддукеи – с другой? И зачем ему убивать? Какую выгоду он получает от этого? Или девушка. Обвиним ее и настроим против себя ее многочисленную и влиятельную еврейскую семью Зиппори? А какой у нее мотив? Наконец, жрец Финис, который нам обоим неприятен. Он потерял защитника, дом, теплое местечко и ежедневную миску еды. Да, мы можем разыскать его и распять, и никто не будет возражать. Я уверена, что он уже находится на полпути в Иерусалим, загоняя несчастную лошадь. Нет, и у него нет мотива.
– Тогда у кого он есть? – задал вопрос Агриппа.
– Только у одного из них, – ответила Беренис. – У римлянина.
– Ты шутишь…
– Нет, – твердо сказала Беренис. – Он ничего не выигрывает и не проигрывает от смерти нашего царя, но это он послал нам вино, и он служит своему господину, Клавдию.
– Другу отца?
– Ты думаешь, у отца были друзья? – улыбнулась Беренис.
На следующий день перед отправлением процессии в Иерусалим Германик Лат нанес официальный визит Беренис, в ходе которого объяснил, что обстоятельства не позволяют ему совершить путешествие в Иерусалим, как бы он этого ни хотел.
– Царь был моим дорогим и любимым другом, так же как и другом всех римлян, блистательным и интересным человеком, – добавил Лат.
Затем он продолжил свою речь, заметив, что находит дочь царя в эти трагические дни такой же привлекательной и необыкновенной, как всегда.
– Говорят, тебе только шестнадцать. Разве такое возможно? – спросил он Беренис.
– Возможно, – улыбнулась девушка.
– Верится с трудом. Простишь меня, если я не стану заострять внимания на соболезнованиях? Мне представляется, ты не очень расстроилась, узнав о смерти царя.
– Он был моим отцом, – спокойным тоном ответила Беренис.
– Да, конечно. Конечно. Я никогда не преуменьшал роли кровных связей. Тем не менее… – Лат улыбнулся и промокнул голый череп платком. Его лицо было круглым и невинным, как у младенца, темные глаза широко распахнутыми и искренними. – Тем не менее мы постараемся понять друг друга.
– Я всегда стараюсь понять первых граждан Рима.
– Прекрасно сказано. – Лат кивнул. – Не представляю, как вы, галилеяне, переносите жару своих прибрежных дворцов. Мне предпочтительнее ваши зеленые холмы.
– Спасибо. – Беренис улыбнулась. – Я тоже предпочитаю холмы Галилеи равнине побережья. Но здесь был мой отец…
– А где был он, там же находилась и его преданная дочь, – кивнул Лат.
– Если тебе так угодно.
– Да, мне так кажется. Твоя латынь превосходна, царица Беренис.
– Ничего удивительного, ребенком я прожила в Риме целый год. Не то чтобы я много помню, но язык успел сформироваться. Еще у меня наравне с учителем греческого был и преподаватель латыни.
– Восхитительно, – кивнул Лат и сцепил руки вокруг своего толстого, выступающего живота. – Восхитительно в самой превосходной степени, особенно для такого невежды, как я. Сколькими языками ты владеешь, моя дорогая?
– Латынью и греческим, – послушно отвечала Беренис, – и, разумеется, моим родным арамейским. Еще я немного разговариваю по-египетски, на местном говоре, и, естественно, знаю древнееврейский, священный язык, на котором написаны наши главные книги.
– Пять языков! – Римлянин произнес это, покачивая головой от восхищения. – Ты самая изумительная женщина на свете, дорогая. Тебя не смущает такое обращение? Очень на это надеюсь. Я полностью осознаю твое высокое положение царицы Калки и первой принцессы древней хасмонской крови. Но мне, кроме всего прочего, уже пятьдесят три года, и в таком возрасте больше подходит воспринимать молодую девушку как свою дочь. Ты, конечно, знаешь, что у меня три своих дочери.
– А у меня муж твоего возраста, о чем ты, конечно, осведомлен, – очаровательным голосом съехидничала Беренис. – Поэтому я чувствую себя непринужденно с тобой и не возражаю, если тебе хочется называть меня «моя дорогая» или как еще там подскажет твоя фантазия.
– Значит, я могу обращаться к тебе как к дочери?
– Естественно, – кивнула Беренис.
– Итак, буду говорить как с дочерью. В этом случае я бы спросил, почему ты так быстро избавилась от кубка с вином? Проверка его могла бы дать интересные результаты.
– Случайно. – Беренис отмела эту тему как не существенную.