Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 9)

Беренис встретилась взглядом с Германиком Латом. Тот ей улыбнулся. Лат обладал только итальянцам присущим даром оценивать красивых женщин, или, что больше к месту, способностью дать понять шестнадцатилетней девушке, что она красива и женственна. Жестом он показал, что расстроен тем, что их разделяет такое расстояние. Она в ответ знаком показала, что очень хочет пить. Гость развел руками в знак глубочайших извинений и отдал быстрые распоряжения своим слугам. На такую пантомиму вскоре обратил внимание царь Агриппа, и Лат знаками попросил извинений и у него. Только теперь Беренис увидела, что у отца достаточно напитков. Только у нее и ее брата не оказалось под рукой ничего, чем можно было бы утолить жажду.

Брат послал пажа Иосифа Беноха за вином. Стеклянный кубок, стоящий в деревянном ведре со льдом, вмещал больше литра вина и оказался таким тяжелым, что паж даже пошатнулся. Наблюдая, как паж приближается к павильону, Германик Лат подал ему сигнал, чтобы дали отведать вина царю. Кубок перешел к Беренис.

– А где лед? Разве нет льда? Мне показалось, что я видела его.

Беренис запустила руку в ведро, нашла кусочек льда и стала наблюдать, как с него капает вода. Зрители, сидящие в павильоне, собрались вокруг, так как лед был необычным явлением в Кесарии, и кое-кто его вообще никогда до этого не видел. Лед добывали зимой на высокогорных озерах Ливана, затем его засыпали опилками, чтобы летом продать по фантастически высокой цене. На арамейском языке Палестины его даже называли тающим золотом.

– Кинь его сюда, дитя, – попросил Агриппа.

Он был в прекрасном расположении духа, его окружали друзья и советники, и царь чувствовал свое превосходство на фоне бездарности пьесы императора Клавдия. Многие годы они соперничали с императором, и теперь он испытывал особое удовольствие, наблюдая за литературным провалом близкого друга.

Люди вокруг Беренис расступились, и она бросила кусочек льда отцу, который проворно поймал его и улыбнулся Лату.

– Старый черт! – произнес Агриппа. – Всегда может полакомиться льдом! Даже для царя Кесарии его нет, но как только здесь появляются люди двора римского императора, то тут же возникает и лед, и все, что ни пожелаешь!

Агриппа говорил на латыни, которой он пользовался так же легко и бегло, как и родным арамейским. Высокий командный тон его голоса привлек внимание зрителей. Актеры застыли на сцене в знак уважения к царю, а Германик Лат крикнул в ответ:

– Этим-то и объясняется то, почему мы правим миром, царь. Я найду лед в Кесарии, воду в пустыне и женщин легкого поведения в Иерусалиме!

Ответ был не Бог весть каким умным, однако вызвал взрыв смеха у тех, кто понял латынь, и море вопросов у тех, кто не понял. Агриппа доброжелательно улыбнулся. Он счел, что в этом нет ничего достойного смеха, а в нынешнем положении у него не было желания показывать одобрение двусмысленному намеку на Иерусалим.

Тем временем Агриппе-сыну подали искусно украшенную серебряную чашу, и он влил в нее почти треть кубка.

Позднее Беренис могла в подробностях вспомнить путь чаши Агриппы. Краем глаза она видела Агриппу-младшего, наливающего вино. Он подал чашу жрецу Финису, который пошел по рядам, пока его не остановил сенешаль царя по имени Ирод Кофас, приходящийся в четвертом или пятом колене кузеном августейшей семьи. Сенешаль повернулся, на мгновение закрыв телом чашу, и передал ее секретарю, тот, в свою очередь, передал ее одной из девиц, сидящих в одном ряду с царем. Та сделала попытку отпить, но Агриппа с наигранной злостью перехватил ее руку, взял чашу и, забыв от волнения роль и долг августейшего пробователя блюд, одним глотком ополовинил сосуд.

Беренис наблюдала за отцом. Она запомнила, что в ту минуту почувствовала нестерпимую жажду и уже протянула руку, чтобы попросить брата налить вина ей, смешав с водой или льдом, но рука ее остановилась на полпути, так как неожиданно ее отец поднялся на ноги, держа опустевшую чашу в трясущейся руке. Хриплый, нечленораздельный крик вырвался из его горла, царь подавился. Потом раздался пронзительный вопль ярости и боли, серебряная чаша со звоном упала, рука со скрюченными пальцами повисла в воздухе.

Девушки, которые были с ним, завизжали. Спектакль закончился, актеры и зрители с ужасом смотрели на сраженного царя. Голоса стихли, разговоры прекратились, улыбки застыли на устах. Повсюду люди вставали со своих мест, чтобы лучше увидеть происходящее.

Царь зашатался, как толстый, лишенный корней и ветвей дуб. К нему бросились люди, взмахом руки он остановил их на почтительном расстоянии, пытаясь что-то сказать, но неведомая сила сдавила горло, оборвав речь. И тут он упал. Не прошло и нескольких минут, как Агриппа уже завершил свои счеты с жизнью.

В наступившей неразберихе Беренис оставалась на удивление хладнокровной, собранной и отстраненной. В то время, когда начались паника, всеобще смятение, попытки обезопасить себя, она сохранила рассудок и предотвратила превращение трагедии со смертью царя во всеобщую драму мятежа и резни. Роль, которую она сыграла, стала откровением не только для окружающих, но и для нее самой.

Когда толпа сгрудилась вокруг тела царя, Беренис оставалась рядом с братом. Ей не требовалось подтверждения того, что отца отравили. В таком деле ее опыт и знания оказались достаточными: она видела, как умирают люди от такого яда, и ее в тот момент не отягощали чувства горечи или сожаления. Брат так и застыл, склоненный над кубком с вином. Ужас, страх и удивление сковали его, так же как и пажа – Иосифа Беноха. Брат еще раздумывал над тем, что необходимо предпринимать, а Беренис уже достала стеклянный кубок из ведра. Она уронила его, как бы ненароком, и сосуд разбился, ударившись о мраморный пол, разбрызгивая пурпурное вино на светлые подушки и белый пол. Брат уставился на нее, губы сложились, чтобы задать вопрос: «Зачем?» Она ответила ему свистящим шепотом:

– Послушай, чего ты хочешь? Если яд был в бутылке, то это рука Рима? Или ты думаешь, что такое мог сделать Бенох, этот ребенок? Нет, если там и был яд, в деле замешан Рим.

– Но теперь мы об этом не узнаем, – возразил Агриппа.

– Лучше и не знать.

Зрители кружились в замкнутом пространстве театра. Енок Бенарон, начальник царской стражи, встал перед Агриппой-младшим и объявил в официальной форме, что царь мертв. За спиной Бенарона толпились жрецы, сенешали, слуги, еврейская знать протискивалась из своих павильонов к царскому тенту. Агриппа уставился на них в замешательстве, Беренис пришлось шепнуть ему на ухо:

– Теперь ты царь, брат. Ради Бога, соберись!

Енок Бенарон, молодой галилеянин, ненавидящий язычников, доложил Агриппе, что он расставил своих людей у каждого выхода, и в его распоряжении две тысячи преданных воинов царя.

– Одно твое слово, – обратился он к Агриппе, – и я научу эти языческие отбросы рыдать по кончине царя. Они у меня узнают, что должны чувствовать подданные при убийстве владыки евреев. Скажи только слово!

Он задыхался от гнева и горя, его потрясла смерть Агриппы. Сын не мог произнести ни слова, и тогда Беренис воскликнула:

– Ты что, потерял рассудок, Бенарон? Послушай, что я скажу: если что-то подобное тому, о чем ты говоришь, случится здесь, в театре, или где-нибудь в Кесарии, вся ответственность ляжет на тебя. Ты понял, Бенарон? Что бы ни случилось – уличные беспорядки, убийства, любое кровопролитие между евреями и язычниками – отвечать будешь ты. Понял?

Ее голос звучал пронзительно, высоко и властно, и Бенарон склонился в поклоне. Она впилась в него взглядом. На мгновение он поднял на нее глаза, потом опустился на колени перед ней и ее братом.

– Поднимись! – приказала Беренис. – Встань с колен и займись поддержанием порядка. Где твой здравый смысл? Царь умер от отравленного вина в чаше, которую ему подали. Они, – она повела рукой в сторону зрителей, – не убивали его. Это сделал кто-то из окружения царя, а кто – на него укажет перст Божий. А теперь делай что должен.

Солнце садилось, когда они вернулись во дворец. Семнадцатилетний Агриппа со своей шестнадцатилетней сестрой Беренис остались наконец наедине. Оба были измотаны событиями дня, хаосом, возникшим со смертью царя, почти паникой, неразберихой и волнением. Нежданно-негаданно на их головы обрушилось множество проблем, требующих решения. Со всех сторон посыпались вопросы:

– Тело. Куда отправить тело?

– Нужно ли бальзамирование? В такую жару…

– Он хотел быть похороненным в Галилее.

– Его жена. Надо сообщить благородной Кипре.

– Поставили ли в известность Иерусалим?

– Его жена…

– Вы пошлете сообщение в Иерусалим?

– Пройдет ли процессия? Если будет, она должна зайти в Иерусалим.

Агриппа, молодой Агриппа, стал царем. Так все считали, но обращались со всеми проблемами к Беренис. Агриппа не возражал. Сам он не имел ни малейшего понятия, что надо, а чего не надо делать. Все еще не пришедшего в себя, его повели взглянуть на отца.

– Прежде всего отнесите тело во дворец, – распорядилась Беренис.

Ирод Кофас беспокоился, что потребуется много времени для составления послания необходимого размера и достоинства.

– Ох, придумайте что-нибудь, – отмахнулась от него Беренис. – Хоть кто-то из вас способен что-нибудь делать?