Древний город находится в политической нестабильности и становится идеальным местом для твоих намерений: хаос, кумовство, коррупция, приправленная сотнями нераскрытых убийств, – такая обстановка обеспечивает тебе неиссякаемый источник пищи. Ты покупаешь небольшой дворец с садом и высокими стенами недалеко от храма, которому верующие придают большое значение и начинают восстанавливать прямо в момент твоего приезда. Первосвященники избирают новым главой человека по имени Борджиа, настолько беззастенчиво развратного и беспощадного, что приходится с сочувствием смотреть на его выходки, о которых гудит весь город. Ты знакомишься и заводишь дружбу с сыном папы – Чезаре, постепенно овладеваешь навыками политики, интриг и манипуляций. Папа знает о твоем богатстве, и это, безусловно, главная причина, по которой он принимает тебя в свой круг. Ты же думаешь об одном: как узнать судьбу савана Инанны.
Тебе выдается удобный момент, чтобы попросить Чезаре об одолжении. Представившись большим поклонником античного искусства, ты рассказываешь, как датчане и саксы разрушили славянский храм и отправили то, что там нашли, тогдашнему папе, и говоришь, что лишь хочешь проверить, что случилось с трофеями, полученными благодаря великой победе креста над язычниками. Через несколько дней папа приносит обескураживающее известие: интересующий тебя груз так и не прибыл в Рим – в пути караван перехватили пираты или войска враждебного правителя, а сокровища из храма бесследно исчезли. Тебя отбрасывает в самое начало поисков.
Ты решаешь остаться, пока не появится новая зацепка – а ты уверен, что она появится и что это лишь вопрос времени, – и продолжить наращивать власть и богатство. Город, в котором мало что сохранилось от древней красоты, становится местом притяжения для лучших художников, и благодаря папам, которые хотят оставить после себя самые незабываемые воспоминания в великолепных зданиях, памятниках и архитектурных достижениях, ты видишь, как возводится новый собор Святого Петра, вместе с другими любопытными людьми следишь за росписью Сикстинской капеллы и искренне восхищаешься Пьетой, не подозревая, насколько близок к тому, что ищешь. На понимание этого уходит больше полувека, и ты расстроен, что указатель к обители Инанны был практически у тебя под рукой.
Ты становишься свидетелем завоевания и разрушения великого города войсками императора Карла V, с наслаждением наблюдаешь со стороны за грабежами и резней. Когда приступают к восстановлению города, ты накапливаешь новое состояние, одалживая деньги папам под высокие проценты. Ты регулярно кормишься, тщательно отбирая своих жертв, следишь, чтобы у них под рукой не было ничего серебряного. Слуги, которых ты привез с Востока, умирают один за другим – от болезней, от старости или от кинжалов разбойников в темных переулках Рима. Вместо них ты берешь новых, и никто из них не догадывается о твоей истинной природе. Ты поддерживаешь внешность так, чтобы никто ничего не заподозрил.
После десятилетней войны, которая разразилась в середине века, ты решаешь доверить свои деньги и ценности учреждению под названием «банк» и отправляешься в Венецию с охраняемым караваном и эскортом вооруженных наемников. Там совершенно неожиданно получаешь долгожданную новую зацепку: на пальце напыщенного банковского клерка, который переписывает все вещи из твоего огромного вклада, ты видишь кольцо-печатку с выгравированным символом с крышки твоего саркофага. Едва сдерживая волнение, ты как бы невзначай спрашиваешь клерка, почему у него на перстне такой необычный символ. Клерк удивленно смотрит на руну и говорит, что унаследовал кольцо от отца, а тот сделал его на заказ, основываясь на символе, который когда-то получил от великого мастера Микеланджело Буонарроти.
Этой зацепки тебе вполне достаточно.
– Это было самое обыкновенное пари, – говорит старик, предлагая тебе вино.
Микеланджело ди Лодовико Буонарроти Симони, прославленный гений, неожиданно гостеприимен и жаждет поговорить, но ты качаешь головой в ответ на предложенный напиток и смотришь на собеседника с интересом. У него седые поредевшие волосы, лохматые брови, неопрятная растрепанная борода, обвисшие щеки, ярко выраженные темные круги под глазами, желтоватая кожа лица. Старик откидывается на спинку стула и дрожащей рукой поднимает бокал. Ты понимаешь, что эта рука создала Пьету, Моисея и Давида, расписывала потолок Сикстинской капеллы, и тебе трудно в это поверить.
В дом старого художника в Риме тебя привел римский дворянин Томмазо Кавальери, близкий друг Микеланджело (некоторые говорят, что гораздо больше, чем друг), когда ты попросил об этом, пообещав столь необходимый большой заем. Томмазо познакомил тебя с толстым мужчиной восьмидесяти восьми лет и оставил вас наедине, с миской засахаренных фруктов и кувшином вина.
– Пари? – спрашиваешь ты, поднимая брови.
Старик немного раздраженно машет рукой.
– Это было, если не ошибаюсь, в 1505 году, когда мы оба работали во Флоренции.
– Оба, мастер?
– Леонардо и я, – кратко отвечает он, как будто ты и так должен это знать. – Некоторое время мы рисовали в одном зале во дворце Веккьо. Он работал над битвой при Ангиари, а я над битвой при Кашине – это два знаковых событиях в истории Флоренции. Нам бы хорошо заплатили за эти фрески, если бы мы их закончили.
– Почему вы этого не сделали?
– Он, как обычно, потерял интерес, намучившись с базой и цветами. Греческая смола и, кажется, льняное масло, которые он купил для пигментов, оказались недостаточно хороши…
– А вы, мастер? – спрашиваешь ты, как будто имеешь хоть какое-то представление, о чем говорит старик. – Что помешало вам завершить фреску в том дворце?
Он пожимает плечами.
– Папа Юлий пригласил меня работать в Риме. По правде говоря, я не мог дождаться возможности выбраться оттуда и избавиться от этого навязчивого щеголя.
Ты не сразу догадываешься, что Микеланджело сказал так о великом да Винчи.
– Итак, символ, о котором вы меня спрашиваете, это тот же самый, что оказался на рисунке, подаренном моему знакомому венецианцу и одно время банкиру…
– Да? – Ты наклоняешься вперед, стараясь не выказывать нетерпения.
И старик начинает рассказ.
– Однажды в зал вошли два члена Синьории. Они ужасно ссорились, я помню это, как будто это произошло вчера. Один из них – молодой Джованни ди Лоренцо Медичи, будущий папа Лев X, уже кардинал в то время; а другой… Точно не помню. Возможно, один из Фрескобальди. В любом случае они отвлекли нас с Леонардо от дел. Старый пердун сидел на строительных лесах в форме ножниц, которые построил, чтобы добраться до высоких частей стены, а я устанавливал картонные трафареты, чтобы просверлить линии в подложке для последующего контурирования…
«Вот те двое, кто поможет решить наш спор!» – сказал Медичи.
Леонардо хмуро уставился на вошедших, а я вытер побелевшие от извести руки и подошел посмотреть, в чем дело.
«Взгляните на это, – сказал Джованни. – Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?»
В руках он держал темно-синюю ткань, усыпанную неизвестными символами или чем-то подобным – они блестели серебром.
«Мастер Леонардо разбирается в математике, – сказал Фрескобальди. – Он может с уверенностью объяснить нам, о каком исчислении здесь идет речь – греческом, финикийском или, возможно, даже более древнем».
«Молодой Буонарроти тоже изучает геометрические дисциплины и архитектуру, – добавил Джованни. – Возможно, и он догадается о значении этих узоров на ткани».
Мы оба подошли ближе, чтобы рассмотреть сложенную материю в руках Джованни.
«Откуда это у вас, мистер Джованни?» – спросил старик.
«Мы только что купили это на рынке у странствующего торговца, – вместо молодого Медичи ответил Фрескобальди. – Впервые держу в руках нечто подобное. Должно быть, эта вещь откуда-то с востока».
Я попросил ткань, отнес ее к столу для подготовки трафарета и разложил там. Мы вчетвером посмотрели на неизвестные символы. Медичи перевернул ткань, и мы увидели, что на обратной стороне расположение символов отличалось.
«Мне кажется, это какие-то письмена, и они не имеют отношения к математике», – поделился я своим мнением.
Конечно, честолюбивый старик сразу же высказался против:
«Безусловно, это математическая абстракция».
«А что, если это просто украшение, узоры, не имеющие особого смысла?» – не унимался я.
Леонардо посмотрел на меня с таким презрением, что захотелось засунуть твердый конец кисти в его поганый рот.
«Если это так, то узоры покрывали бы все изделие и не группировались бы посередине лицевой и обратной стороны, они тянулись бы по краям, как на скатерти или постельном белье. Нет, господа правы, здесь кроется что-то большее».
Разгорелся спор, который продлился бы неизвестно сколько, если бы Фрескобальди – если это был он, а не Джованни – не прервал перепалку:
«Предлагаю испытать сообразительность великих художников. Пусть оба попробуют истолковать символы на ткани, а мы вознаградим того, кто добьется успеха первым».
«Мы можем даже поспорить, ты и я, мой дорогой, – сказал Медичи. – Я поставлю пятьдесят флоринов на маэстро да Винчи!»
Его друг на мгновение задумался, но решительно протянул руку.
«Хорошо. Я доверяю молодому Буонарроти. Ставлю пятьдесят флоринов на него!»
