Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 49)

Сава Саванович сел, и зал суда наполнился ревом: одни громко комментировали услышанное, другие кричали на присяжных, третьи взывали к судье, к прокурору и к адвокату. Судья еще раз предупредил собравшихся, чтобы они успокоились, иначе он удалит любого, кто препятствует вершению правосудия. Когда народ утих, председательствующий судья объявил:

– Господа присяжные, вы выслушали свидетелей, представителей обвинения и защиты, самого обвиняемого. Вам предстоит все проанализировать и принять решение, виновен ли подсудимый Сава Саванович в том, в чем его обвиняют. Поступайте по совести и законам, руководствуйтесь промыслом Божьим.

Присяжные удалились в комнату в конце зала суда. Зрители вышли, закурили трубки и сигареты, комментируя произошедшее. Таса схватил Глишича за руку и отвел в сторону.

– Милован, я же ясно дал понять, что не позволю встреч с заключенным? Должна ли наша дружба закончиться, когда я прикажу жандармам арестовать тебя, как только ты появишься у дверей администрации города?

Глишич спокойно выслушал друга и не стал защищаться, вопреки ожиданиям Тасы, который явно думал, что услышит оправдания, почему писатель так поступил.

– Послушай, Таса, если ты собираешься упрекать меня в том, что я не послушал тебя вчера, так тому и быть. Если тебя это оскорбило, я готов мириться с твоим гневом, даже если мы будем ссориться вечно. Но я не собираюсь перед тобой извиняться, потому что мой визит к Савановичу не был связан с личным вопросом, хотя мы и о нем тоже поговорили. Я пошел к нему, потому что хотел узнать, где он спрятал тетради.

– И? Он что-нибудь рассказал?

Глишич покачал головой.

– Нет. Он убежден, что однажды сам придет за ними.

– Ну, это будет сложно, потому что… – Миленкович сообщил, что судебный процесс завершен – присяжные приняли решение.

Приговор оказался ожидаемым: казнь!

На следующий день, едва рассвело, Милован Глишич вышел из дома и медленно отправился к типографии, выбрав более длинный маршрут. Наступила оттепель, температура поднялась всего на несколько градусов выше нуля, но уже дарила приятные ощущения. Ветер стих, в воздухе веяло скорым приходом весны.

Последние несколько дней Глишича занимали суд над Савановичем и все, что за ним последовало, и он надеялся, что прогулка поможет вернуться в рутину повседневной жизни. С тех пор как они с Тасой отправились в путешествие, которое закончилось задержанием Зарожского Кровопийцы, он потерял счет времени; часы перетекали в дни, дни в недели, недели в минуты, и то, чем он занимался десять дней назад, казалось произошло буквально вчера. Самый бурный период в его жизни остался позади, и Глишич почувствовал тоску по острым ощущениям, благодаря которым кровь бежала по венам быстрее. Он никогда не считал себя авантюристом, закопав такие порывы глубоко в детстве сразу после взросления, но и не отказался от них совсем: писательство позволяло фантазировать и воплощать на бумаге вещи, которым не было места в реальной жизни. Когда-нибудь он изложит все произошедшее в романе, но не сейчас. Сейчас он позволит времени идти своим чередом, а затем проанализирует события с холодной головой и опишет арест Савановича, их разговоры, все, что этот человек ему доверил, включая историю о том, как он стал нечистью, опишет события в доме и страдания «Квазимодо», опишет суд и признание о тетрадях с тайными записями… А еще… было что-то еще, что-то важное – Глишич не мог пока сказать что, но верил, что обязательно это вспомнит. Эту мысль из головы вытеснила боль в среднем пальце. Глишич поднял левую руку и уставился на красную нить, завязанную так туго, что фаланга посинела от застоя крови. Он быстрее развязал ее, несколько раз сжал и разжал пальцы, почти до крови вонзая ногти в ладонь. Нить должна была о чем-то напомнить… но о чем? Для чего он ее завязал? Пытаясь вспомнить это, он не заметил, как оказался у ворот типографии, а когда прошел через них, все, что его беспокоило, осталось по ту сторону забора, даже мысль о красной нити вылетела из головы.

После полудня в кабинете Глишича появился Таса Миленкович.

– Что за беда тебя привела?

– Я не ожидал приема с фанфарами, но как ты понял, что я пришел из-за чего-то плохого?

Глишич встал и поприветствовал друга.

– Таса, наши встречи стали официальными, словно мы оба работаем на государство и правительство.

– Разве это не так? Ты трудишься в типографии, а я в главной полиции.

Писатель улыбнулся и покачал пальцем.

– Ты понимаешь, о чем я. Мы больше не ходим в кафе, наш друг Лаза должен отречься от нас, потому что наверняка думает, что мы воротим от него нос после событий с Савановичем.

– Нет, этого не будет. Лаза не из таких… Но… я только что из министерства – Лейтер подал апелляцию в вышестоящую инстанцию, так что судебный процесс не завершен окончательно.

– Сначала в апелляционный суд, потом кассационный? Разве мы не ожидали этого? – спросил Милован.

– Да, конечно. У нас к смертной казни приговаривают за кражу в тройном размере, что немыслимо для Европы. Адвокат собирается дойти до самого принца и попросить помилование для осужденного: заменить смертную казнь на тюремное заключение.

Таса снял пальто и сел в кресло у журнального столика. Глишич взял кувшин, налил в стакан воды и протянул другу.

– Во всяком случае, в министерстве хотят подготовить все к исполнению приговора. Они не хотят оставлять ничего на волю случая.

Глишич знал, что имел в виду Танасия: на казнях в Карабурме всегда присутствовала масса людей, поэтому часто происходили неприятные сцены. Больше всего от публичного исполнения наказания выигрывали щипачи. При выстреле из орудий расстрельной команды все внимание присутствующих переключалось на происходящее, поэтому воры с удовольствием обшаривали карманы тех, кто восторгался смертью, разворачивающейся на их глазах: люди в этот момент ничего не слышали и не видели. Умелое действие щипача могло лишить денег троих человек, пока те приходили в сознание от экстаза. Но еще хуже были те, кто забирал на память циновку из-под кандалов или веревку, которой связывали каторжника. Воры верили, что эта никчемная тряпица помогает взломать каждый попадающийся замок, а веревка обладает сильными магическими свойствами. Женщины сломя голову бежали за ней, потому что считали, что с ее помощью могли «привязать» к себе мужа или любовника, как каторжника привязывали к столбу. Мужчины тоже не оставались равнодушными к этой веревке, они хватались за нее, стоило каторжнику упасть, еще до того, как он испустит дух, игнорируя крики боли и просьбы положить конец мучениям.

– По оценкам министра, на казнь придет много тысяч людей, может быть даже десятки тысяч, как во время расстрела братьев Радовановичей, убийц князя Михаила.

– Ох, ох, – проворчал Глишич.

Таса заметил, что Милован заметно расстроен, но предположил, что это не связано с темой разговора.

– Тебя что-то беспокоит, друг мой? Пока я еще здесь, скажи, чем я могу тебе помочь.

Глишич отмахнулся.

– Если я тебе расскажу, ты подумаешь, что я стал похож на дряхлую старушку…

– Давай, не стесняйся, скажи, что тебя гложет.

Миловану было неловко признаться другу в своей забывчивости.

– Сегодня я нашел на пальце красную нить… Она должна мне о чем-то напомнить, но, хоть убей, я не могу понять о чем.

Танасия Миленкович внимательно выслушал признание друга о том, как он пришел на работу, и сказал:

– Я уверен, ты вспомнишь об этом, когда меньше всего будешь ждать. Ни с того ни с сего…

– Твои слова да Богу в уши… Как ты собираешься доставить Саву в Карабурму? Что, если толпа встретит вас, как при въезде в Белград, и произойдет аналогичная ситуация? Думаю, на этот раз даже пяти жандармских рот не хватит, чтобы успокоить народ.

– Я направил в министерство петиции и предложения о переносе смертной казни в закрытое пространство, подальше от любопытных глаз. Как это делается в Америке. Но меня не хотят слушать. Они думают, что публичная казнь вселит страх в умы людей и удержит их от совершения преступлений. А когда я рассказываю, что грабители Солдатовичи, Йовичевич, Бркич, Каран не раз наблюдали за казнями и все равно возвращались к преступлениям, они качают головой и делают вид, что не понимают, о чем речь. Среди наблюдателей за расстрелом часто оказывается много женщин и детей, а это ведь зрелище не для их глаз.

Таса рассказал про опыт из жизни других народов: немцы отрубают головы топором, так же как и датчане, шведы, норвежцы; во Франции используют гильотину; а англичане и австро-венгры вешают осужденного. Американцы тоже считают, что петля – надежный способ лишить жизни, хотя многие говорят, что такой способ смертной казни слишком жесток, ведь осужденный при этом подвергается пыткам. Сербский опыт, выходит, не такой уж положительный.

– Я предложил по согласованию с жандармским командованием отобрать пять-шесть надежных парней и обучить их приводить в исполнение смертный приговор. Это должны были быть жесткие, не обремененные совестью люди, наказание они бы исполнили с расстояния двух шагов, чтобы выстрелить прямо в сердце. Тогда смерть оказалась бы мгновенной и не позволила бы приговоренному мучиться, прощаясь с душой.

– Ты все хорошо продумал, друг мой Таса, но прежде всего следует отменить публичные похороны осужденных от «Главнячи» до Карабурмы, – сказал Глишич. – Только тогда казни перестанут быть цирком и станут тем, чем они должны быть – самым суровым наказанием.