Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 32)

– Мы видим, что палитра писаря представляет собой узкий прямоугольник из дерева с несколькими углублениями для чернил и прорезью для перьев. Перья делали из тростника, а чернила готовили в виде плиток из измельченного пигмента, смешанного с редкой смолой. Писарь жевал конец свежего тростника, волокна превращались в нечто вроде щетки, он окунал ее в миску с водой, сделанную обычно из панциря черепахи, и проводил по пигменту, чтобы чернила остались на конце пера. Если перо изнашивалось, писарь отрезал испорченную часть тростника и снова жевал его кончик.

Француженка опустила темную палитру с засохшими пятнами древних чернил обратно к другим предметам и взяла две тонкие пластины неправильной формы.

– Это остракон, известняковый осколок – именно на них чаще всего писцы наносили чернила. Кроме них, использовались покрытые известью деревянные таблички, свитки из папируса или кожи, поверхность которых разравнивали камнем или специальным инструментом из слоновой кости. Ошибки стирали влажной тряпкой или соскабливали куском песчаника. Всю эту утварь, вместе с ножом для резки и заточки тростника, писарь обычно носил в сумке, подобной той, остатки которой мы нашли в мастабе Канахта. Писцы Древнего Египта фиксировали многочисленные события повседневной жизни: перепись скота, проводимую раз в два года, замеры пахотных земель для налогообложения, количество собранного зерна, результаты измерений драгоценных металлов. Древние египтяне придавали большое значение письменному слову и верили, что, если произнесенное записано, слова становятся реальными и правдивыми. Те, кто не умел читать и писать, для составления договоров, писем, списков и завещаний нанимали писцов.

Жанна положила пластины обратно на стол, повернулась к аудитории и на мгновение замолчала.

– Писцов уважали, каждый отец хотел, чтобы его сын выбрал эту профессию и стал уважаемым членом общества. Хорошим примером является история Хоремхеба, умершего в 1292 году до нашей эры. Его родители принадлежали к среднему сословию, но парень освоил ремесло писца и благодаря этому сделал карьеру в армии. Тутанхамон провозгласил Хоремхеба главнокомандующим всеми египетскими войсками, а поскольку он был близким советником молодого фараона, его назначили «заместителем царя двух земель». Поскольку Тутанхамон умер, не оставив наследника, Хоремхеб стал последним фараоном восемнадцатой династии и провел радикальные реформы организации армии, судебной системы и государственной службы. На успех этих перемен во многом повлияло его писарское образование. Так что, мои юные друзья, – она посмотрела на студента-провокатора, который к тому времени стал спокойнее букашки, – если вы еще этого не сделали, научитесь писать как можно скорее и тогда, по примеру Хоремхеба, сможете сделать что-то путное в своей жизни.

Из зала, внимательно слушавшего рассказ француженки, донеслось приглушенное хихиканье, провокатор в растерянности вытер носовым платком пот со лба и заерзал на месте, словно собрался встать и выйти из амфитеатра. Но мадам Дьёлафуа ему помешала.

– Простите, что отнимаю у вас так много времени. – Она подошла ближе к первым скамейкам. – Этот саркофаг и мумия в нем попали сюда благодаря самоотверженной работе замечательных археологов и мужеству людей, которые сопровождали их в Каир через страну, кишащую разбойниками, готовыми разжиться легкими деньгами за счет насилия и грабежа. Поскольку я вхожу в число тех людей, мне было крайне важно, чтобы вы хоть что-нибудь узнали об этом древнем писце и его судьбе. А теперь оставляю вас профессору Шипье – он перенесет вас прямиком в далекое прошлое и захватывающий мир фараонов. Я вернусь после его лекции, чтобы мы вместе раскрыли тайны саркофага Канахта. Спасибо.

Жанна поклонилась и в сопровождении мистера Хатчинсона направилась к двери. В зале раздались одиночные хлопки в ладони, француженка с улыбкой задержалась у двери и закрыла ее за собой, будто на аплодисменты ей было плевать.

Глишич посмотрел на Миятовича, Рид, увидев выражение лица писателя, похлопал его по плечу.

– Потерпите. Мадам сказала, что вернется, нам просто нужно продержаться еще час или два.

Вперед вышел Шипье и обратился к аудитории с акцентом, более выраженным, чем у Жанны.

– Дамы и господа, поскольку это заключительная лекция о Древнем Египте, мы поговорим о периоде влияния Птолемеев и эллинов, а также о переходе Египта под власть Рима.

Глишич отключился. Он перестал пытаться разобрать слова француза, и голос профессора Шипье вскоре превратился в усыпляющее жужжание. Вместо того чтобы слушать историю Древнего Египта, Глишич думал о женщине, с которой они пришли встретиться, о том, как еще мгновение назад она говорила так тихо и уверенно. Жанна Магр Дьёлафуа была полной противоположностью тому, что ему нравилось в женщинах: она не только старалась выглядеть как мужчина и вести себя как мужчина – она излучала энергию, несвойственную представительницам слабого пола. С другой стороны, Глишич не мог отрицать, что нашел в ней что-то привлекательное – возможно, ту самую энергию. Ни с того ни с сего он вспомнил о недавних отношениях с Лидией Копицль, приезжей оперной дивой, чьи спектакли пополнили репертуар Национального театра прошлой осенью. Лидия была воплощением женственности, полная и загорелая, страстная и необыкновенно ранимая, хоть и имела статус дивы. На мгновение Глишич даже почувствовал аромат ее духов и задумался, чем пахнет мадам Дьёлафуа под жилетом, галстуком и мужской рубашкой. Смущенный знакомыми, нежелательными и совершенно неожиданными позывами, которые пробудились в нижней части живота, Глишич посмотрел на Рида и выдохнул с облегчением, увидев, что детектив вынул из кармана колоду карт и начал раскладывать пасьянс. Миятович тоже не подавал признаков дискомфорта – он внимательно слушал профессора или, по крайней мере, делал вид, что слушал. Глишич полез во внутренний карман пиджака – на стороне, противоположной кобуре с обрезом, – вытащил блокнот, ручку и начал делать заметки: не тезисы, основанные на том, что француз говорил перед кафедрой, а набросок истории, которая, как обычно, медленно проявлялась в писательском сознании, обретая образы, звуки и запахи. Глишич записал рабочее название: «Попутчики» – и подчеркнул его, хотя не был уверен, что оставит его таким. Как не был уверен и в том, будет ли в состоянии или хватит ли ему желания опубликовать придуманную историю. Но пока все это было неважно, главное – привычное дело помогло на мгновение вырваться из этой пыльной комнаты, оказаться вдали от заговоров, загадочных идеограмм, кровожадных убийств и необычных француженок, занимающихся археологией.

Лекция Шипье закончилась в два с четвертью.

Профессор ответил на несколько вопросов аудитории, под вялые аплодисменты сел на стул позади кафедры и позвонил в колокольчик. Двери амфитеатра открылись, и снова вошла мадам Дьёлафуа, на этот раз без Хатчинсона, у которого явно были дела поважнее, чем находиться в зале, где планировали разворачивать тысячелетнюю мумию.

– Merci, уважаемый профессор. – Жанна небрежно прислонилась к кафедре, встав лицом к аудитории. – А теперь, дамы и господа, поскольку вы услышали самое важное о последнем периоде великой египетской цивилизации, настал момент, которого мы все с нетерпением ждали.

Она кивнула двум молодым людям, сидевшим в первом ряду стены с окнами. Они подошли к телеге, надели перчатки, переместились за саркофаг и вдвоем схватились за крышку с разных концов.

– Подойдите ближе, смелее, – обратилась француженка к публике, которая в нерешительности встала и медленно спустилась по лестнице вдоль стен к выставленному на показ гробу писца Канахта.

Глишич и его друзья дождались, когда все соберутся вокруг саркофага, и без спешки отправились следом. К концу лекции писатель был несколько удивлен: у него родилось десять страниц текста, и он умудрился напрочь забыть о египтянах и мумиях. Работа с текстом всегда погружала его в другой мир, в писательстве он любил именно это – волшебство, благодаря которому он мог уйти от действительности и настоящего. Вероятно, вдохновленный путешествием на «Восточном экспрессе», Глишич начал рассказ со сцены в вагоне поезда с маршрутом из Белграда в Ниш. В купе он поместил нескольких главных героев: судью средних лет, девушку, которая ехала в гости к родственникам в сопровождении тети, молодого человека сомнительного характера, склонного к игре в карты, и мужичка с полными корзинами, убежденного в том, что он достаточно хитер, чтобы облегчить карман юноши, переиграв его в карты, хотя на самом деле собирался просто его ограбить. Пока в купе находились только эти «попутчики» из названия рассказа, но куда именно приведет их история, Глишич еще не знал и расстроился, что пришлось отложить текст.

– …саван мумии, в который ее завернули, чтобы она не соприкасалась с саркофагом, – говорила мадам Дьёлафуа. – Мы аккуратно разрежем его вот так…

Зрители с любопытством столпились вокруг саркофага, и когда под разрезанным слоем из папируса и холста, покрытого известью, появились темные очертания, у наиболее чувствительных людей вырвались вздохи. То ли из-за вышеупомянутого проклятия, то ли из-за предположения Жанны, что за опасные последствия контакта с древними трупами ответственны микробы, но большинство старалось не прикасаться к гробу или чему-либо внутри него и закрывало рот носовыми платками или шарфами. Глаза женщин широко распахнулись, Глишич увидел в них страх и что-то еще… Возбуждение – непреодолимое и горячее, сродни любовной страсти.