Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 29)

– Согласен, Милован, только в крайнем случае и ради того, чтобы дать отдохнуть лошадям.

Глишич открыл рот, чтобы возразить другу, но тот его опередил, добавив:

– Я верю, что неожиданности обойдут нас стороной и остальная часть пути пройдет спокойно.

Как только они сели, кучер хлестнул лошадей кнутом, те заржали и потянули карету. Вскоре экипажи исчезли из виду, а рассказ о них переходил из уст в уста несколько дней, с каждым новым упоминанием приобретая все более мистический и зловещий оттенок. Некоторые клялись, что видели, как в окне кареты Саванович ухмылялся клыками крупнее волчьих, но это, конечно же, было далеко от истины.

Таса предложил охраннику одеяло и велел отдохнуть от пережитого потрясения, тот неохотно откинулся на сиденье, как Милован несколько часов назад, и задремал.

– Ничто так не бодрит, как хороший сон, – отметил Таса.

– Кто знает, что приснится этому бедолаге, – добавил Глишич. – В его положении, очевидно, понадобится время, чтобы оправиться от потрясения. Кстати, хочу тебя спросить: как думаешь, что Саванович хотел сделать с нами в том доме?

Таса ответил тихим спокойным голосом, что не соответствовало сказанному:

– Скорее всего, он бы обескровил нас до смерти. Возможно, сделал бы это, пока мы находились в бессознательном состоянии, но подозреваю, что он выбрал бы иной вариант и лишил нас жизни, когда мы пришли в себя. А после, полагаю, препарировал бы наши тела. В доме нашли две тетради под номерами тридцать девять и сорок. Обе имели одно и то же название: De hominis structure – «О структуре человека». В первой подробно описывалось вскрытие полицейского, погибшего, когда перевернулась наша карета, со всеми медицинскими наблюдениями и выводами. Та, что с порядковым номером сорок, была пуста – полагаю, он хотел записать в ней вскрытие второго полицейского. Также мы обнаружили сосуды с человеческими органами, погруженными в бренди.

– Можно ли сделать вывод по номерам тетрадей тридцать девять и сорок, что где-то хранится тридцать восемь других с описаниями тридцати восьми трупов?

– Боюсь, что ты прав, – вздохнул Таса. – Плохо, что мы не выяснили, где они. Вероятно, Саванович спрятал их в качестве меры предосторожности, потому что знал, что записи станут неопровержимым доказательством его преступлений. Но, похоже, его труды имеют и научную ценность. Как бы нам ни было трудно это признать, кажется, доктор Саванович был глубоко увлечен медицинскими исследованиями.

– Никогда бы не подумал, что человек может извлечь пользу из трудов помутненного рассудка, – возмутился Глишич. – Предполагаю, что ты передашь тетради Савановича профессионалам для интерпретации.

– Сначала их осмотрят наши люди. Я уже говорил, что речь не только о медицинских записях, но и о прямых доказательствах, которые будут представлены в ходе судебного разбирательства.

Глишич удовлетворенно кивнул и вздохнул.

– Будет нелепо, если труды Савановича внесут вклад в медицину.

Таса Миленкович провел рукой по волосам и почесал затылок.

– Неисповедимы пути Господни, Милован, а уж наши, человеческие, тем более. Постоянное стремление к прогрессу часто требует высокой цены, которую нам приходится платить. Раз уж мы затронули тему медицинской науки, расскажу об одном уголовном деле из Шотландии, которое произошло в конце двадцатых годов. В то время Эдинбург был одним из центров анатомических исследований в Европе. Шотландский закон предусматривал, что для исследований можно было получить только тела людей, умерших в тюрьме, жертв самоубийства или брошенных детей и сирот, которые погибли в результате несчастного случая. Следовало ожидать, что это вызовет огромный рост краж трупов, причем теми, кого насмешливо называли воскресителями. Нехватка тел для вскрытия усугублялась все более эффективными мерами по защите могил от разграбления. А прогресс, друг мой, не должен страдать.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но подозреваю, что расхитители могил стали больше интересоваться трупами, чем ценностями, которые могли там найти.

– Так и есть, Милован, – убивали двух зайцев одним выстрелом. И здесь мы подходим к делу двух Уильямов. Господа Бёрк и Хэр – ирландские поселенцы – по стечению обстоятельств поняли, что хирург Роберт Нокс щедро платит за, так сказать, более свежие трупы. Поняли они это благодаря скоропостижной смерти жильца по имени Дональд, который страдал от водянки, но умер, скорее всего, от цирроза печени – все знали, что он алкоголик. Поскольку бедолага был одинок в этом беспощадном мире, Бёрк и Хэр решили заменить его останки в гробу деревянным пнем примерно такого же веса, а труп продать хирургу. Нокс заплатил им огромную сумму в семь фунтов, что было намного больше, чем парни могли бы получить, усердно работая на канале, по которому транспортировался уголь.

Так два ирландца начали череду убийств: опаивали жертву виски, а затем накрывали подушкой, затыкая нос и рот руками, пока человек не задохнется. Никто не мог доказать, что их убили, ведь Бёрк и Хэр выбирали людей с подорванным здоровьем из-за постоянного пьянства, поэтому причины их смерти относили к естественным. Всего они убили шестнадцать человек, в том числе ребенка.

Глишич машинально погладил бороду.

– И что с ними случилось?

– Уильяма Бёрка признали виновным в трех убийствах, которые удалось доказать, и повесили. А его напарник наказания избежал, потому что согласился сотрудничать со следствием и благодаря этому получил защиту от судебного преследования. Их жен тоже оправдали, так что сполна за преступления заплатил только Бёрк. Остальные участники исчезли, никто не знает, как они провели остаток жизни. Тело Бёрка публично вскрыли на следующий день после казни, а скелет до сих пор выставлен на всеобщее обозрение. Этот и некоторые менее радикальные случаи кражи останков стали поводом для принятия указа, который законодательно позволял врачам, хирургам и студентам-медикам использовать для исследований трупы, на которые после смерти никто не претендовал. В основном это касалось тех, кто умер в больницах, тюрьмах или жил в ночлежках.

– А что случилось с доктором, который покупал у Уильямов трупы?

– Об этом есть другой прецедент – видишь ли, Милован, с самого начала процесса подозревали, что доктор Нокс прекрасно знал, откуда берутся трупы, предоставленные ему Бёрком и Хэром, и что он даже подстрекал их к совершению преступлений. Но прогресс, как я уже сказал, бесценен, а врач – неприкасаем для судебной власти, поэтому Нокс все-таки продолжил проводить свои вскрытия.

Глишич вздохнул и закатил глаза.

– Слава господу, мы избежали участи этих несчастных.

– Да, Милован, но были близки к тому, чтобы стать трупами для медицинского вскрытия, или что там делал Саванович. И знаешь, я рад, что прогресс в нашей стране идет гораздо медленнее, потому что мы находимся в глубинке Европы и даже такие преступления у нас пресекаются.

– Скажи, а ты в своей практике сталкивался с чем-то подобным?

– Нет, сам лично такие дела я не расследовал, но слышал историю о некоем Любисаве из Трески, который примерно в то же время, что и Бёрк с Хэром, грабил могилы в Белградском пашалыке, в основном в деревнях вокруг Крагуеваца и Чачака. Ходили слухи, что Любисав прошел путь от обычного расхитителя могил до воровства трупов, хотя никто не знал, для чего он это делал. Когда его схватили турки, то быстро насадили на кол в страхе, что парень находился во власти Кормоза, слуги нечестивого существа из подземного мира. Турки верили, что после смерти души могут превращаться в существ, подобных Кормозе, и становиться беспокойными духами, которые бродят по земле и пьют кровь людей.

Писатель трижды перекрестился.

– Вот шайтан, умеешь ты подбодрить.

Миленкович цинично улыбнулся.

– Мы могли бы скоротать время за более веселыми темами, но, похоже, у нас не получится избавиться от впечатлений о пережитом.

– Кстати о впечатлениях. – Глишич повернулся к окну. – Скажи, я снова сошел с ума или на улице происходит что-то… необычное?

Таса посмотрел в окно справа от себя и сначала не понял, что смутило друга, но, когда пригляделся к пейзажу вокруг, заметил, что тени деревьев лежали под неестественным углом – не так, как должны были падать от солнца, пробивающегося сквозь облака. Тени вытянулись и смотрели в противоположном направлении, как будто солнечный диск уже находился на западе. Таса повернулся к Глишичу.

– Если ты сумасшедший, то и я тоже. А я не слышал, Милован, чтобы два человека сходили с ума одновременно.

Глишич посмотрел в окно со своей стороны и не заметил странностей, о которых сказал Таса. Тени там были короткими, потому что солнце только что прошло зенит. Он посмотрел на пейзаж справа и пробормотал:

– Черт, Таса, напомни-ка, с какой стороны кареты сидит Саванович?

– Справа… – еле слышно ответил Таса.

Милован откинулся назад и закрыл глаза. Сосчитал до десяти и посмотрел в окна еще раз – все осталось прежним. Вот только лошади, запряженные в карету, возбужденно заржали и потянули экипаж быстрее, переходя в бешеный галоп. Таса и Милован подскакивали на ухабах, а кучер пытался обуздать животных. Издалека донесся волчий вой, от которого по спине побежали мурашки.

Охранника, ехавшего с ними, не разбудили ни вой, ни бешеная скачка, словно все это его лишь сильнее убаюкивало. Над головой охранника лежал чемодан с «паркером», Глишич обрадовался было, что оружие рядом, но вспомнил, что в нем нет патронов. Он выругался на себя за халатность и понадеялся на заряженный револьвер Тасы и что друг без колебаний воспользуется им, если возникнет необходимость. Вой раздался совсем близко, и слышалось в нем что-то такое… Это был не просто вой зверя, преследующего добычу, это был протяжный крик скорби из-за потери близкого члена стаи, и Глишич понял, кого волки оплакивали. Их карету преследовали не звери, нападающие на беззащитный скот на пастбище, а двуногие нечестивые души, которые выползли из самого ада и бросились за ними в погоню.