Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 28)

– Что произошло?

Миленкович окинул друга взглядом с головы до ног и спросил:

– Как твое зрение, Милован?

– Отлично. Темнота рассеялась, пока я сидел в карете.

«Какое совпадение, – подумал Таса. – Глишич прозрел в тот момент, когда охранник выдавил себе глаза. Связаны ли эти два инцидента?»

Всадники привели сбежавшего охранника. Он был настолько слаб, что коллегам пришлось буквально нести его, потому что бедолагу не держали ноги. Таса подвинулся, парень сел на нижнюю ступень тюремной кареты и закрыл лицо руками.

– Ты можешь говорить? – Не дожидаясь ответа, Таса задал следующий вопрос: – Что произошло в карете?

Сперва было непонятно, услышал ли охранник Миленковича, но спустя минуту он заговорил:

– Даже если вы меня убьете, я не смогу объяснить, господин…

– Почему? Ты был внутри не один. Задержанный что-нибудь сказал или сделал? Он обращался к вам?

Охранник покачал головой.

– Простите, господин… ничего подобного… просто Сима рухнул на пол, словно от пули.

– Сима – это второй охранник, Симович, – объяснил Таса Глишичу.

– А ты? Как зовут тебя?

– Радосав, сэр… Радосав Танкошич.

– Хорошо, Радосав, охранник Симович говорит по-немецки?

– Сима? Знает ли он швабский язык? Да вы что, господин, он нашим-то едва умеет пользоваться!

– Нам придется пересадить его в нашу карету, – сказал Таса. – Но давайте для начала его перевяжем. Мы оставим его в Лайковаце. Там врач обработает и постарается залечить его раны. Только после этого мы сможем продолжить путь в Белград, иначе никак.

– А я, господин? – спросил Радосав.

– А что ты? – удивился Таса.

– Кто поедет со мной?

– Как кто? Саванович, разумеется.

Радосав встал на колени и сложил руки в молитвенном жесте.

– Не надо, господин, ради бога, умоляю вас. У меня жена и маленькие дети… Я не хочу снова в карету к этому злодею, лучше бросьте меня посреди дороги!

Таса посмотрел на друга, но тот мудро промолчал, видимо решив не вмешиваться в дела полиции, лишь отвернулся и поддел носком ботинка камень. Таса задумался, что делать, а Глишич отправил камень к обочине и высказал идею, избавляя друга от мук выбора.

– Саванович может ехать один…

– Что? Я правильно тебя услышал? – Глаза Тасы расширились, но было видно, что он почувствовал облегчение.

– Послушай, Таса, Кровопийца прикован цепью, и он не сможет никуда уйти… Ни одна птица не смогла бы сбежать из тюремной кареты, к тому же последний раз, когда я видел Савановича, не заметил у него крыльев. Кроме того, нас сопровождают шестеро всадников. А этот бедняга, – Глишич указал на Радосава, – после ужаса, свидетелем которого он стал, не принесет на посту охраны особой пользы.

– Да, господин, – сказал Радосав, – мне было там очень страшно.

Таса отошел в сторону и нервно начал ходить взад-вперед. В конце концов с его уст сорвалось ругательство.

– Хорошо, пусть оба охранника поедут с нами. Симовича мы оставим в Лайковаце, а вы поедете с нами в Белград.

Охранник чуть не подпрыгнул от радости и поблагодарил первого секретаря полиции. Но Таса перестал обращать на него внимание, подошел к тюремной карете и снова забрался внутрь. Еще раз проверил цепь, сильно потянув за нее, присел на корточки, скользнул взглядом по пленнику. Сава посмотрел на него с прищуром, на губах его появилась едва заметная улыбка. Таса быстро встал и покинул карету. Он вернул замок на место, запер его, несколько раз подергал – тот, к счастью, не открылся.

Первым к ним в карету принесли охранника без сознания и разместили там, где еще некоторое время назад спал Глишич. Вторым в карету направился конвоир Танкошич, но прежде Таса выхватил у него из рук винтовку и передал человеку, державшему поводья.

– Даже не думайте, что после того случая войдете к нам в карету вооруженным.

Глишич молча кивнул, одобряя решение друга, забрался в салон и сел напротив раненого охранника. Таса устроился рядом, а Танкошич – напротив, избегая смотреть в глаза представителю власти. Карета показалась такой маленькой, что в ней не хватало места для мужских ног.

– Это будет долгое путешествие, – пробормотал Глишич.

Таса покосился на него, словно хотел сказать, что это его вина.

Процессия снова тронулась, и у Тасы появилось волнение из-за того, что Саванович остался без сопровождения. Но Милован оказался прав: Сава не иллюзионист, чтобы вылезти через маленькое окошко с железной решеткой. Кроме того, за тюремной каретой следовали вооруженные всадники. И то, как Саванович смог напугать одного из охранников, находящихся рядом, вряд ли сможет повторить с шестью обученными воинами. В конце концов, Таса отдал приказ: расстрелять при малейшей попытке бегства. Даже если в этом случае придется доставить его в Белград мертвым. Но разве это имеет значение? Хоть Таса и предпочел бы доставить негодяя в тюрьму и предать суду за совершенные преступления, Кровопийца послужил бы примером и восстановил пошатнувшуюся репутацию полицейских, о которых в народе все чаще витали насмешки.

– Правильно ли я расслышал, что этот парень говорил что-то по-швабски? – Милован указал на раненого охранника.

– Да, точно, – сказал Танкошич. – По-швабски, не иначе.

– Ты будешь говорить только тогда, когда кто-то из нас обратится к тебе, ясно? – строго одернул его Таса.

Охранник поспешно кивнул, а Глишич продолжил:

– А ты, Таса, ты слышал, что он сказал?

Миленкович сделал вид, что не расслышал Глишича, хотя точно знал, что сказал спятивший охранник, но побоялся признаться в этом вслух, чтобы не отправиться в ту степь, откуда, как недавно сказал писатель, можно вернуться только на четвереньках, скуля как собака.

– Оставь это, Милован, – произнес Таса. – Сейчас главное, чтобы Симовичу оказали помощь как можно скорее и позаботились о его травмах, прежде чем переведут в Белград для дальнейшего лечения.

Глишич не позволил сбить себя с мысли.

– У меня есть веские причины задать тебе этот вопрос. Если парень напротив не сможет в точности передать, что сказал раненый охранник, то ты с этим справился бы легко, только почему-то не хочешь.

Таса Миленкович промолчал и вздохнул ровно в тот момент, когда Глишич подумал, что друг оставит услышанное при себе.

– Он сказал: «Не давайте ему… Nein gib es ihm nicht». Он повторил это несколько раз. Это о чем-то тебе говорит?

Глишич в задумчивости почесал подбородок и пожал плечами.

– Я не знаю… Кому и чего нельзя давать?

– Это ты мне скажи, – съязвил Таса. – Это ведь ты разговаривал со злодеем и знаешь его лучше, чем я.

– Ты снова хочешь поддеть меня? – буркнул Глишич. – Справедливости ради, я всего лишь слушал бессвязную его болтовню. И, пожалуйста, давай не будем возвращаться к этой теме, чтобы не спорить без надобности.

Друзья откинулись на спинку сиденья, но в воздухе все еще чувствовалось напряжение. Охранник, сидевший напротив, переводил взгляд с писателя на полицейского и обратно и явно не понимал, о чем они говорили.

До Лайковаца экипажи добрались спустя часов десять. Поездка прошла в основном в тишине, если не считать нескольких поверхностных бесед о погоде и размышлений, не застанет ли их врасплох снег на пути в Белград.

Процессия остановилась перед местным отделением скорой помощи, расположенным на первом этаже. Новость о поимке Савы бежала впереди них, поэтому жители Лайковаца быстро стеклись к двум экипажам и с любопытством их рассматривали. Всадникам пришлось удерживать зевак на расстоянии от тюремной кареты.

Таса вошел в здание, из трубы которого поднимался густой черный дым, и вернулся с двумя фельдшерами с импровизированными носилками. Танкошич помог вытащить коллегу из кареты и положить на носилки. Медики отправились в приемное отделение, за ними последовал Таса, чтобы объяснить врачу, что толкнуло парня на членовредительство, а Глишич с Танкошичем остались у кареты.

Среди собравшихся людей проскользнула фраза, что в карете находится Зарожский Кровопийца, и за ней последовал призыв к самосуду, который тут же подхватил народ.

– Отдайте его нам, чтобы мы восстановили справедливость!

Видя, что ситуация выходит из-под контроля, Глишич встал перед толпой и крикнул:

– Лайковчане! Зарожского Кровопийцу может судить только один суд – тот, что вершит правосудие именем князя! Злодей будет судим дважды: земным и Божьим судами, и на обоих получит самое суровое наказание за совершенные преступления. Из-за него уже пролито много крови, не нужно проливать ее снова. Разойдитесь, потому что у охраны есть приказ защищать его ценой своей жизни.

Глишич почувствовал на себе ядовитый взгляд зевак и пожалел, что оставил обрез в карете. Он никогда не применил бы его против невинных людей, но в данном случае оружие могло стать весомым аргументом в пользу его слов. Однако и их оказалось достаточно: люди отступили на несколько шагов, правда расходиться не собирались. Из здания скорой помощи вышел Таса Миленкович и сказал, что пора уезжать. Он посмотрел на толпу и, когда понял, что все под контролем, похлопал Милована по спине.

– Я бы сказал, что дипломатия дается тебе так же хорошо, как стрельба из обреза.

– Не так уж и много здесь было дипломатии, Таса, – нахмурился Глишич. – Всего лишь угроза толпе, и все. К счастью, смелых людей среди собравшихся не оказалось, иначе могло произойти что угодно. Я искренне надеюсь, что мы больше не остановимся до Белграда без острой необходимости.