Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 27)

– Знаю, конечно, но, если честно, ни на одном из них не присутствовал.

– Тогда, должно быть, ты слышал, – продолжил Таса, довольный тем, что друг его не высмеял, – что такие сеансы регулярно проводятся в доме министра Чедомиля Миятовича и его жены, леди Элодии Лоутон Миятович, и что на этих, так сказать, мероприятиях присутствуют не только сливки сербского общества, но и иностранцы, играющие важную роль в сербской дипломатии и экономике.

– Ты был на одном из этих сеансов? – спросил заинтригованный Глишич.

Таса улыбнулся.

– Я принадлежу к среднему классу и не вращаюсь в обществе таких людей. Но я первый секретарь полиции и благодаря своему положению знаю, что Миятович убежденный спиритуалист. В конце концов, если человек верит в Бога, он, безусловно, не может игнорировать существование другой стороны.

– Послушай, Таса, я спал сегодня мало и беспокойно, а такого рода разговоры требуют полной отдачи. Кем бы ни был злодей в тюремной карете, человеком или демоном, мне нужно вздремнуть. Запомни, на чем мы остановились, продолжим через час или два.

Писатель убрал чемодан с «паркером» на полку над головой и взял одно из двух одеял, которые лежали рядом.

– Я вздремну до рассвета, – сказал он и в тот же миг закрыл глаза.

«Отдохни, друг мой, – подумал Таса. – Вчера твой жизненный путь сделал такой поворот, что еще неизвестно, куда он в итоге тебя приведет».

Он посмотрел в окно и почувствовал небольшое облегчение, потому что вдали уже маячило утро, словно гонец, несущий новости.

Глишич приоткрыл один глаз, второй, сорвал с себя одеяло, которое натянул до носа, принял сидячее положение и потянулся. Из-за неудобной позы во время сна мышцы затекли, и сейчас по ним побежало покалывание, а спину пронзила тупая боль. Он огляделся, сбрасывая остатки сна, из которого выскользнул, и удивился, что рассвет так и не наступил, потер глаза и зевнул.

– Как долго я спал? – спросил он, вытягивая ноги, насколько позволяло пространство в карете.

– Боже, – отреагировал Таса, – ты спал добрых два часа.

Писатель выглядел ошеломленным, будто не поверил в услышанное.

– Два часа… Я проспал целых два часа?

– Что-то около того, Милован. Может, несколькими минутами больше или меньше… я не особо следил за временем.

Глишич прижался лбом к окну.

– Если я так много спал, почему до сих пор темно? Почему еще не рассвело?

Таса Миленкович ответил не сразу, он уставился на друга со смесью любопытства и недоверия, пытаясь понять, о чем тот говорит. Глишич выглядел убежденным и встревоженным, такое поведение могло быть следствием дурного сна.

– Ты слышал, о чем я спросил? – писатель повысил голос. – Почему еще не рассвело?

– Не понимаю, о чем ты! – огрызнулся Таса. – Что на тебя нашло? Рассвело больше часа назад!

У Глишича вырвался вздох.

– Господи, что со мной? – прошептал он. – Таса, кажется, я потерял зрение!

– Не пугай меня так, Милован. Ты что, ослеп?

Глишич посмотрел на свои руки – на ладони, на тыльную их сторону, поворачивая их туда и обратно. Перевел взгляд на друга, сидевшего напротив.

– Ох, нет, тебя я вижу прекрасно…

– Тогда в чем проблема?

Писатель снова посмотрел в окно и пробормотал:

– Н-но… на улице еще темно… Я ничего там не вижу!

Миленкович лихорадочно думал, что делать. Он сталкивался со случаями, когда люди внезапно слепли на некоторое время из-за шока, а порой травматический опыт вызывал другое физическое проявление – припадок. Но он никогда не слышал о том, что сейчас происходило с другом. Судя по всему, Глишич хорошо видел все в салоне кареты, но когда смотрел в окно, у него создавалось впечатление, что на улице еще не рассвело. Таса собрался приказать кучеру сделать остановку, но один из сопровождающих всадников выехал вперед и сделал это за него. Карета остановилась, Таса открыл дверь и спросил:

– Что случилось?

Всадник отсалютовал и взволнованно сказал:

– Вы должны это увидеть, господин секретарь!

– В чем дело?

– Вам нужно отпереть дверь тюремной кареты, – пробормотал он. – У нас проблема…

– Саванович? – озвучил Миленкович первое, что пришло в голову.

Всадник так резво покачал головой, что чуть не упал.

– Милован, не выходи, пока я не пойму, в чем дело, – беспрекословно приказал Таса. – Я не смогу позаботиться о тебе, мне нужно проверить, что там происходит.

Оказавшись на улице, Миленкович услышал непонятный вой, доносившийся со стороны кареты заключенного. Всадники расположились рядом с ней полукругом с тыла и переругивались между собой, но Таса не смог разобрать, о чем они говорили. Сквозь утреннюю дымку до него долетело лишь несколько ничего не значащих слов. Он понял, что придется своими глазами увидеть, что произошло в тюремной карете. Чем ближе Таса подходил, тем сильнее становился измученный вой, но от кого он исходил, определить пока не удавалось. Уже возле кареты Миленкович вынул ключ и дрожащими пальцами попытался открыть замок. Но тот промерз и затвердел. Далеко не с первой попытки ключ все же попал в отверстие навесного замка, только провернуться не смог. Миленкович подул на холодный металл, попробовал еще раз, и когда наконец преуспел – снял замок, схватился за дверную ручку и широко распахнул дверь. Всадники выставили винтовки, готовые в случае необходимости открыть огонь.

Один из охранников Савановича лежал на полу кареты на левом боку, его ноги время от времени подрагивали от судорог. Второй страж, прижавшись спиной к стене, в ужасе смотрел на коллегу широко раскрытыми глазами. В правой руке он крепко сжимал винтовку, от сильного хвата пальцы побелели. Когда он заметил, что дверь открылась, тут же рванул к спасительной свободе. Таса в последний момент успел увернуться, чтобы его не снесло будто локомотивом. Всадники проводили взглядом охранника, который побежал к обочине. Один из провожатых даже окликнул парня, но тот не остановился – видимо, не услышал – и перепрыгнул через овраг.

Таса отправил полицейского убедиться, что с коллегой все в порядке, а сам повернулся к охраннику на полу тюремной кареты. Ситуация не изменилась. Тогда Миленкович наконец посмотрел на арестованного. Несмотря на суматоху, Саванович, казалось, не осознавал, что вокруг что-то происходило. Создалось впечатление, что Кровопийца ни на дюйм не изменил своего положения с тех пор, как экипажи покинули Валево: голова по-прежнему касалась подбородком груди, веки были закрыты, словно он погрузился в глубокий, неестественный сон. Это резко контрастировало с тем, чего ожидал Таса, ведь он был уверен, что Саванович обязательно что-то предпримет, чтобы затруднить им путь до Белграда. Что же так напугало охранника? В отчаянных поисках ответа Таса схватился за дверную ручку и поставил правую ногу на первую ступеньку. В этот момент охранник на полу перевернулся на другой бок, уставился на Тасу и без звука с силой ткнул указательными пальцами себе в глаза. В ужасе Миленкович отпустил дверь и в растерянности прикрыл рот кулаком, в то время как по щекам охранника потекли две струйки крови. Это выглядело так, будто несчастный пытался добраться до мозга и вырвать оттуда образы, вызвавшие его состояние.

– Ты, – Таса указал на ближайшего всадника, – помоги мне!

Полицейский отработанным движением убрал винтовку за спину, схватился за луку, перекинул правую ногу через круп лошади, на которой сидел, и как раз в тот момент, когда коснулся земли, охранник в тюремной карете взревел во все горло, из-за чего лошадь дернулась и нога всадника застряла в стремени.

– Nein, nein… gib es ihm nicht… gib es ihm nicht…

Таса хорошо говорил по-швабски еще до того, как поехал учиться в Германию, поэтому ему не нужен был переводчик, чтобы понять, что полицейский твердил: «Нет-нет… Не давайте ему этого…» Кому и что не надо было давать? Парень явно находился в состоянии сильного шока. Миленкович зашел внутрь, чтобы попытаться спасти то, что еще можно было спасти, сомневаясь, что охранник когда-нибудь сможет снова увидеть лица своих близких. Скорее всего, он безвозвратно повредил глаза. Таса схватил охранника за запястья и попытался оторвать руки от лица, но у того будто проснулась сила десятерых. На помощь пришел всадник, они вдвоем потянули парня за руки, всеми силами стараясь удержать от дальнейшего членовредительства, и… увидели две зияющие дыры, наполненные кровью и студенистой стекловидной жидкостью. Охранник наконец расслабился и потерял сознание. Бой длился не больше минуты, может даже меньше, но у Тасы сложилось впечатление, что он целый час боролся с каким-то монстром. Он наклонился и приложил ухо к губам парня.

– Он жив? – спросил полицейский.

– Жив… Помоги мне связать его, чтобы он не причинил себе еще больше вреда.

Всадник завел руки потерявшего сознание охранника за спину, Таса накинул наручники, которые крепились к оковам на лодыжках.

– Итак. – Миленкович вытер пот со лба тыльной стороной ладони. – По крайней мере, мы обезопасили его от самого себя.

Таса снова посмотрел на Савановича, но тот по-прежнему ни на что не реагировал, словно его дух находился в другом мире. Тогда он вышел из кареты и сел на пороге.

– Приведите мне второго охранника.

Парень сидел в углу канавы, сжавшись, как животное перед нападением хищника. Коллеги забрали его винтовку и помогли подняться на ноги. Пока Таса ждал, чтобы допросить беглеца, появился Глишич.