Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 26)

Поодаль Глишича и Тасу ожидала вторая карета, которую предоставил один из самых уважаемых хозяев Валево. Экипажи, помимо охранников Савы, готовились сопровождать шесть всадников из гарнизона Валево.

– Тебе досталась процессия, достойная царя, – буркнул писатель Саве. – Словно ты заслужил самое высокое отношение за свои преступления.

Задержанный не отреагировал на слова Глишича, будто не услышал, и Таса закрыл дверь тюрьмы на колесах, запер снаружи большим железным замком, сунул ключ во внутренний карман пиджака, застегнул меховую шубу и сказал:

– Поехали?

Глишич сел в карету первым и тяжело откинулся на сиденье, отчего деревянная конструкция затряслась. Таса покрутил усы, сохранив при этом серьезность, и пришел к выводу, что самое разумное сейчас – держать рот на замке, поэтому просто сел рядом с Глишичем и подал знак трогаться, молясь о безопасности на дороге. Копыта застучали по мостовой, первой выехала карета с задержанным, за ней в две колонны выстроились шесть всадников в зимних плащах с капюшонами. У каждого всадника справа была сабля в ножнах, а за спиной – винтовка. Когда процессия подъехала к выезду из Валево, луна скрылась за облаками.

Полчаса они покачивались в молчании, Таса видел, что Милован не дремал, и решил, что сварливость друга прошла, поэтому осторожно сказал:

– Ты погрузился в себя, Милован. Могу ли я облегчить твои размышления?

Глишич пересел на сиденье напротив.

– Мне нравится смотреть собеседнику в глаза, друг мой Таса. Не зря говорят, что они – зеркало души и что по ним можно прочитать невысказанное, то, что лежит на сердце. А теперь скажи, что ты видишь в моих.

– Здесь чертовски темно, – начал Таса, – но я чувствую, что тебе не дают покоя сомнения. Предполагаю, что из-за ареста Савановича. Я знаю, что тебя беспокоит убийство его помощника, но думаю, что твое душевное состояние связано с тем, что случилось, когда ты следил вчера за преступником, пока я ездил за помощью.

Глишич отвернулся и уставился на темноту за окном. Снаружи не было видно ни зги, плотный покров ночи скрывал пейзаж, как занавес на сцене скрывает от зрителей декорации до начала спектакля. Глишич облизнул губы и вздохнул.

– Могу сказать, что мы везем в Белград необычное существо.

– Я знаю. И верю, что…

– При всем уважении, – перебил Глишич, – я не думаю, что ты имеешь представление о том, с чем мы столкнулись.

Таса Миленкович скрестил руки на груди и покачал головой.

– Значит, ты все-таки разговаривал с Савановичем, хоть и не признался мне в этом, – с укором в голосе сказал он. – Если ты позволишь ему проникнуть в твою голову, он утащит тебя за собой в то темное место, откуда сам вылез. А там нет ничего, Милован, только пустота и смерть.

Глишич закатил глаза.

– Боюсь, все не так просто. Поверь мне на слово, есть повод подозревать, что мы имеем дело с человеком с раздвоением личности.

Таса взревел.

– Ради бога, Милован, с чего ты это взял? Ты не можешь ставить медицинские диагнозы.

Тело писателя по-прежнему было слегка заторможенным, а вот язык оказался быстрым и острым.

– Ты меня знаешь, Миленкович, знаешь, что я не люблю умничать…

– Не провоцируй меня, потому что я мог бы много чего сейчас сказать, – перебил Таса.

Друг сказал это шутливым тоном, поэтому Глишич не стал воспринимать его слова в штыки и продолжил как ни в чем не бывало:

– Однажды во время разговора наш добрый доктор и друг Лаза невольно подкинул мне идею написать пьесу про человека, в голове которого живут две личности, не подозревая о существовании друг друга.

– В таком случае советую поторопиться. Иначе завтра кто-нибудь из коллег-писателей опередит тебя и первым напишет нечто подобное.

Глишич вздохнул и небрежно отмахнулся.

– С идеями как с женщинами, дорогой Таса: чтобы сделать к ней первый шаг, прежде лучше сделать пару шагов в сторону. Но позволь мне обратиться к истории. Известен случай женщины по имени Мэри Рейнольдс. Она американка, родилась в последнем десятилетии восемнадцатого века в Англии, но семья переехала в Пенсильванию, пока она была еще ребенком. Мэри росла умной девочкой, рано научилась читать и писать, но чаще всего пребывала в состоянии меланхолии и уныния. Дети ее возраста веселились, проявляли любопытство, а она была тихой и замкнутой, словно старушка, и интересовалась только книгами из семейной библиотеки.

Таса зевнул, и Глишич прервался.

– Тебе не интересно?

Собеседник помотал головой.

– Вовсе нет, друг мой, но не забывай: я не спал этой ночью.

– Хорошо, – кивнул Глишич. – Я постараюсь сократить историю, насколько смогу. В восемнадцать лет у Мэри Рейнольдс случилось что-то вроде нервного срыва, в результате чего она потеряла зрение и слух. Через несколько недель внезапно вернулся слух, за ним немного позже восстановилось и зрение. А потом девушка погрузилась в глубокий сон, от которого очнулась примерно через двадцать часов. И проснувшись, она ничего не помнила, не узнавала членов семьи – ни родителей, ни братьев, ни сестер. Мэри не знала даже, кто она сама. Она забыла, как читать и писать, но не забыла многие слова. Говорят, что интеллект не может существовать без воспоминаний, а у Мэри их не было, и тем не менее она прекрасно знала названия большинства вещей и предметов. Она напоминала новорожденного без каких-либо воспоминаний и переживаний. Изменился и ее характер: она стала веселой, любопытной, полной противоположностью Мэри, которую все знали. Ей потребовалось всего несколько недель, чтобы заново научиться читать и писать. В этой новой роли девушка прожила некоторое время, пока однажды не проснулась старой Мэри и забыла все, что с ней произошло с момента предыдущего странного пробуждения. Всю оставшуюся жизнь она переходила из одного состояния в другое без предупреждения – иногда в новой роли она проводила всего несколько часов, а иногда изменения длились дни и месяцы. В конце концов Мэри осталась в перерожденном состоянии и к первоначальной личности больше не вернулась. Кстати, первый случай раздвоения личности описал Парацельс в первой половине семнадцатого века.

– Я читал литературу на эту тему. Например, Франц Месмер гипнотизировал испытуемых, утверждая, что у некоторых вторая личность существовала в теле параллельно с первой. Еще я слышал, что причиной подобного состояния становятся эпилепсия, истерия или шизофрения. Скорее всего, Мэри Рейнольдс страдала каким-то психическим заболеванием, Милован.

– Вероятно, большинство из них, как ты и говоришь, были невменяемы, но есть документально подтвержденные случаи, когда психических заболеваний не диагностировали.

Таса покачал головой.

– То, что отклонение не обнаружили, не означает, что его не было. Психиатрия в гораздо большей степени основана на предположениях, чем на реальных медицинских доказательствах. Человеческий мозг – неизведанная территория. Надеюсь, ты не пытаешься найти оправдания преступлениям Савановича?

Глишич аж подпрыгнул на месте.

– Конечно не пытаюсь! Ради бога, Таса, я думал, ты знаешь меня лучше! Не могу поверить, что ты хоть на мгновение допустил, что я хочу оправдать Кровопийцу.

Писатель скрестил руки на груди и надулся, чем вызвал улыбку у Тасы.

– Да ладно, Милован, не горячись. Конечно, я не думаю, что ты станешь заступаться за этого негодяя.

– Пусть будет так, как ты говоришь, но я тебе скажу еще одну вещь: когда я был с Савановичем, я не мог отделаться от впечатления, что разговариваю с человеком, в теле которого не одна личность. Визуально переход от одного человека к другому был незаметен, но вот поведение и даже тембр голоса менялись сильно.

– Просто это означает, что он хороший актер, – не сдавался Таса. – Во-первых, он умен, с этим не поспоришь, раз ему удавалось так долго водить нас за нос. Во-вторых, он сыграл на народных суевериях и непросвещенности, поэтому страх глубоко проник в умы людей, давая Кровопийце преимущество. Ты, мой дорогой Милован, был сам не свой после всего, что произошло в том доме, и злодей воспользовался твоей минутной слабостью, чтобы заставить сомневаться.

Глишич открыл было рот, чтобы рассказать об изменении цвета глаз, но прикусил язык, потому что не хотел, чтобы дискуссия приняла резкий тон и, возможно, даже переросла в спор. По Божьей воле они вдвоем пережили встречу с Кровопийцей и вот-вот передадут его правосудию, и последнее, что им нужно сейчас, – это спорить о действиях звероподобного убийцы.

Некоторое время друзья провели в молчании, пока его не нарушил Миленкович.

– Ты хоть на мгновение думал, что с Савановичем на карту поставлено что-то еще?

– Говори конкретнее. Что ты имеешь в виду?

Таса стушевался, будто не хотел, чтобы писатель принял его за суеверного человека, но в конце концов сказал:

– Ты знаешь, что в прошлом причиной подобных болезней считали одержимость дьяволом. Не пойми меня неправильно, но меня иногда посещали мысли, а не находится ли Сава Саванович под влиянием темных сил?

– Бог с тобой! Почему ты думаешь, что я тебя неправильно пойму? Мне тоже приходила в голову эта мысль, но я ее отверг, чтобы не ступать на зыбкое поле, откуда единственный выход – на четвереньках.

– Уверен, ты знаешь, что среди господ широко распространилась идея спиритизма и что сеансы с вызовом духов часто проходят под крышами зажиточных домов.