Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 24)

– Однако я пошел дальше в этой ситуации и нисколько об этом не жалею, потому что общественный гнев побудил парламент повысить возрастной ценз для законного вступления в интимные отношения с тринадцати до шестнадцати лет, – сказал Стед.

– Верно, – кивнул детектив Скотленд-Ярда. – Дело дошло до суда из-за незаконных методов расследования. Девочку купили у матери-алкоголички без прямого согласия отца, Билла осудили за незаконное похищение и нападение на несовершеннолетнюю и приговорили к трем месяцам тюремного заключения.

– На решение оказало непосредственное влияние правительство, поставленное перед фактом моей тактики. – Стед посмотрел в глаза собеседника и увидел в них недоверие и негодование. – Обвинителем по моему делу назначили генерального прокурора Ричарда Вебстера, а наибольшую критику в мою сторону высказал депутат-консерватор Джордж Бентинк. Тюремный срок я отсидел с готовностью и без вопросов. Более того, я использовал это время, чтобы написать брошюру о своем опыте. И теперь десятого ноября каждого года, в годовщину приговора, я надеваю тюремную форму в память о своем «триумфе».

– К счастью для вас, сейчас февраль, так что в нашей прекрасной компании мы избавлены от этого зрелища, – заметил Рид.

Детектив выхватил из руки Стеда толстую сигару, которой тот поигрывал во время разговора, достал из кармана жилета инструмент, отрезал им кончик сигары и передал обратно другу, который успел вынуть из кармана спички.

Глишич слушал разговор вполуха, тщетно выискивая среди гостей Савановича. И когда пришел к выводу, что преступник привиделся ему из-за минутной слабости, вызванной голодом или тяжестью событий минувших дней, встряхнулся и полностью переключил внимание на собеседников.

– Ваш подвиг достоин восхищения, – обратился он к Стеду. – В нашей стране – моей и присутствующего здесь господина Миятовича – тоже есть проблемы с проституцией, но, как мне кажется, не такие большие.

– Проституция – это великое зло нашего времени. – Стед выпустил ароматный дым. – Хотя сейчас должна идти эпоха света и прогресса, как в отношении человеческих усилий в коммерции и технологиях, так и в вопросах этики и морали.

– Билл очень религиозен, – добавил детектив. – По-своему.

– Так и есть, – улыбнулся редактор «Газетт». – В молодости я отказался от должности в газете, потому что не мог представить себе, как можно работать по воскресеньям. Со временем я многое узнал об этой проклятой сфере, и мне пришлось немного скорректировать свои взгляды.

– И ты увлекся спиритизмом и оккультизмом? – Рид словно бы поддразнил друга.

Стед с прищуром посмотрел на него сквозь дым и пожал плечами.

– А разве есть для человека лучший способ войти в контакт с более широкими планами мироздания и увидеть в них доказательство существования Божьего промысла?

– Правда? Вы занимаетесь спиритизмом? – улыбнулся Миятович. – Тогда в каком-то смысле мы коллеги! Мы с моей дорогой женой время от времени проводим сеансы призыва духов в нашем доме в Белграде. Добились ли вы значительных успехов в этом деле?

Стед посмотрел на Чедомиля, и его улыбка стала шире.

– Ну… Я увидел момент своей смерти.

Трое собеседников потеряли дар речи, а Стед снова пожал плечами.

– Почему у вас такой вид, будто перед вам привидение? Извините, ребята, плохая шутка. Это правда: во время сеанса я увидел, как умру. Не волнуйтесь, это произойдет не скоро. Я окажусь на самом большом корабле, который когда-либо видел мир, и в курительной комнате первого класса буду читать книгу под звуки оркестра, в то время как гигантский корабль будет безнадежно погружаться в холодные волны. Я описал это событие несколько лет назад в своем рассказе «Как почтовый пароход затонул посреди Атлантики». Это произойдет через каких-то, скажем, двадцать два или двадцать три года. Поэтому спешить некуда. Я еще успею написать много статей для газет, а может быть, книгу или две о своих встречах с потусторонним.

– Но, – вступил в разговор Глишич, – теперь, когда вы это знаете, разве вы не сможете без труда изменить свое решение и не подняться на борт этого… гигантского корабля? Вы могли бы легко избежать смерти, которую предвидели.

– И безвозвратно упустить возможность убедиться в истинности моего видения? – Стед отмахнулся, окутывая собеседников голубоватым дымом. – Ни за что, друг мой, ни за что.

Мужчины некоторое время молчали, задумавшись над словами Стеда, а у Глишича после разговора о призраках в мыслях снова всплыл тот, кто не давал покоя. Тот, кого он даже увидел минуту назад там, где его не могло быть. Впервые за почти десять лет после ареста Савы Глишича охватило то же чувство безысходности и бессилия, что и во время перевозки задержанного в Белград, – он даже поймал себя на том, что не контролирует эмоции. Никогда еще он не испытывал такого ужаса: смотреть и не видеть или следовать за тем, чего не существует, несмотря на то что образы, достигаюшие мозга, уверяют в реальности происходящего.

Тишину нарушил детектив:

– Позвольте у вас кое-что спросить… Учитывая, что вам известно почти все о том, что происходит в Лондоне каждый день…

– Да?

– Можете нам подсказать, где найти археолога, который разбирается в восточной культуре?

Стед поднял взгляд на большую люстру.

– Ну… Я не уверен, насколько выдающимся является этот человек, но знаю, что он увлекается восточной культурой и хорошо ее понимает.

– О! И кто же это? – спросил Глишич.

– Эдмунд, пришлите кого-нибудь завтра… ох, завтра же воскресенье… послезавтра утром в мой офис, чтобы забрать приглашение для двух человек: мероприятие назначено на вторник в полдень в Королевском хирургическом колледже. – Он помолчал мгновение и повернулся к Глишичу. – Будет публичное разворачивание мумии, его проведет некая Жанна Генриетта Магр Дьёлафуа. Вы о ней слышали?

Изумление на лице Глишича было почти комичным.

– Разворачивать мумию?.. Дьёлафуа?.. – Он беспомощно покачал головой.

– О, ужасно утомительное и скучное представление, – произнес журналист. – Я не знаю, почему людям до сих пор интересно смотреть на забальзамированный труп, которому тысячи лет. Но миссис Магр может быть той, кого вы ищете.

– Я слышал о ней, – сказал Чедомиль.

– Да, интересная молодая женщина, – кивнул Стед. – Хотя, учитывая, какие идеи она пропагандирует, как одевается и как выглядит, можно подумать, что она из тех, кто живет в «бостонском браке»[36].

– Но ведь она замужем, не так ли? – спросил Миятович. – Я имею в виду – за мужчиной.

– Да, но ее муж сейчас где-то на Ближнем Востоке, и…

Его прервал внезапный гомон и взрыв аплодисментов. Все посмотрели в сторону лестницы и увидели долгожданных звезд вечера.

Генри Ирвинг и Эллен Терри спускались по ступеням. Окруженные рукоплесканиями и одобрительными возгласами, актеры наслаждались вниманием и повелевали публикой так же, как делали это в темноте театрального зала «Лицеума».

По обеим сторонам мраморного вестибюля растянулись ряды накрытых столов, от них гости подходили к актерской паре, чтобы поздравить и выразить свое восхищение. Магнетические вспышки фотоаппаратов сопровождали уверенную, чуть шаркающую походку дивы и ее партнера. Актеры время от времени останавливались, чтобы обменяться парой слов с поклонниками. Когда звезды наконец приблизились к месту, где стояла компания Стокера, Ирвинг заметил рыжеволосого ирландца и весело окликнул его:

– Брэм! Сегодняшний вечер удался, не так ли?

– Поздравляю, Генри! Эллен, ты была божественна! Позвольте познакомить вас с моими друзьями из Сербии: Его превосходительство посол Миятович и великий писатель Глишич!

– Из Сербии? – нахмурился Ирвинг. – Правда, что там ужасно холодно?

– Вы путаете нашу страну с Сибирью.

Улыбка Чедомиля показалась Глишичу несколько искусственной.

– Сербия гораздо ближе и намного южнее…

Ирвинг уже потерял интерес к ним и, казалось, собрался уйти, когда Глишич сказал:

– Для меня этот вечер стал большим откровением, мистер Ирвинг. Кстати, я сотрудник Национального театра Белграда, столицы Сербии, и в свое время писал господину Стокеру, чтобы пригласить вашу труппу в наш театр. Теперь вижу, что сто раз был прав, когда осмелился на подобное, и знаю, что ваш «Макбет» в Белграде стал бы настоящей сенсацией. «Лицеум» – это учреждение, к которому в попытках достичь совершенства наш Национальный театр может только стремиться.

Польщенный актер кивнул.

– Правда, сэр. «Лицеум» стал для Лондона тем же, что Французский театр – для Парижа. Он не только следует моде, но и широко известен! Думаю, что в Лондоне нет художественного заведения, которое объединяло бы все сословия. И надеюсь, что ваш театр так же важен для любителей драматургии, где бы ни находилась ваша страна и ее столица… Ведь «весь мир – театр»[37] и так далее.

– Аплодисменты сегодняшним вечером от двух тысяч человек в зале превосходят все, что я когда-либо слышал в театре, – сказал Глишич совершенно искренне, сумев проигнорировать снисходительность Ирвинга.

– Ах, – пренебрежительно отмахнулся актер. – Бывали и более бурные реакции. Аплодисменты – удел низших и средних классов, жаждущих зрелища, которое мы им даем. Аристократия с более дорогими местами и ложами может звякать своими драгоценностями с тем же эффектом.