Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 70)
– Как знать. На самом-то деле величие заданному Богу вопросу придает не суть вопроса, а факт вопрошания. Само по себе это кощунство, особенно если вопрошающее сердце не опечалено и человек вроде меня спрашивает по чистой прихоти.
– Вот вам и способ постучаться в небесные врата.
– Да. Но что я спрошу? Ведь одно дело дерзкая выходка – на нее я всегда готов, а совсем другое – глупость, вот чего я страшусь. Я хотел бы выглядеть в лучшем свете – то есть задать уместный вопрос. Например когда я умру?
– И вы полагаете, небеса ответят вам?
– А я на это и не надеюсь. Я же сказал тебе, что это пустая формальность. Нужно воспользоваться случаем.
– Так воспользуйтесь!
– Что ты имеешь в виду?
– Окликните Командора.
Дон Хуан повернулся к Лепорелло и схватил его за плечи:
– Ты насмехаешься надо мной?
– Разве я посмел бы, хозяин! Окликните Командора. Иль боитесь?
Дон Хуан долго не сводил с Лепорелло глаз, потом отошел от него с надменной усмешкой:
– А разве не надо произносить какие-то заклинания? Ты не должен очертить круги или призвать дьявола?
– Я призываю себя самого, этого вполне довольно.
– Ах да…
– Ну же, решайтесь…
Дон Хуан снял с головы шляпу и низко поклонился статуе:
– Приветствую вас, дон Гонсало!
Тут мрамор задрожал и изнутри пробился грохочущий голос. Кипарисы у задней стены заволновались, а белесые облачка потемнели.
– Что за безумец отваживается… Что за нечестивец стучит во врата загробного мира?
– Дон Хуан Тенорио.
Статуя опять замерла. Будь это в ее власти, она бы в страхе отступила назад. Фигура отбросила шпагу и уронила шляпу, которая ударилась о землю с грохотом камнепада.
– Я – Дон Хуан. Вы помните меня? Сын дона Педро. Тот богач, которого вы намеревались обобрать.
– Тот, кто вероломно убил меня!
– Не будем преувеличивать, дон Гонсало. В руках у вас была шпага, как и нынче. Если вы не сумели воспользоваться ею…
– Моя шпага слыла непобедимой! Ты мог убить меня лишь ударом в спину!
– Вам известно, как все было на самом деле, так что оставим споры. И прошу вас, говорите потише. В вечерней тишине ваш голос кажется ослиным ревом.
– Я говорю так, как мне угодно! И коли сам Господь не запретил мне это, тебе и подавно не дано такого права! На небесах мой голос считается одним из лучших, и когда надо пропеть соло, бегут за мной.
– Не лгите, Командор, вы не на небесах.
– Как это не на небесах? А куда еще, по-твоему, может попасть дон Гонсало де Ульоа? На самые что ни на есть небеса, самые высокие, поближе к Богу, согласно моим достоинствам и моим титулам.
Дон Хуан отвесил новый поклон:
– Что ж, очень жаль. Я предполагал побеседовать с вами подольше. В преисподней у меня, скорей всего, есть друзья, и я хотел порасспросить вас о них. И даже выслушать ваши советы. Ведь не исключено, что и я окажусь в аду. Но раз вы на небесах…
Он повернулся к Лепорелло и сказал с показным смирением:
– Мы зря потеряли время. Командор спас свою душу.
– А вы спросите его, почему он стоит там, наверху.
Дон Хуан снова обратился к статуе:
– Мой друг, а он большой специалист по загробным делам, велит мне спросить, как вас занесло туда, наверх?
– Это большая привилегия. На небесах мне позволяют время от времени отлучаться, чтобы я мог послушать хвалы, которые живые воздают моей памяти.
– И вам это нравится?
– Это часть дарованного мне блаженства.
Лепорелло прошептал на ухо Дон Хуану:
– Смерть не изменила его, хозяин. Он будет врать до Судного дня.
– А может, это часть кары, и тогда…
– Нужно смириться.
Статуя там, наверху, пришла в волнение:
– Ладно, для чего ты звал меня? Только чтобы сказать, какой у меня противный голос?
– Всегда приятно приветствовать старых друзей, особенно в местах, связанных с общими воспоминаниями. Хотя дело не в том. Я пришел пригласить вас на ужин. Но если вы будете упорствовать и лгать, откажусь от затеи.
– Я – сама честность!
– Да, только вы ведь не на небесах!
– Небеса для меня – вот эта величественная статуя, которая так совершенно передает мой облик.
– Но числитесь вы по адскому ведомству.
– Правда ваша, хоть я там и на особом положении. Да и не совсем понятны резоны, по каким они меня туда поместили. Случилась ошибка. Когда я собирался пройти райские врата, меня не пропустили – по их мнению, я надел чужую личину. Это я-то, который всегда оставался только самим собой.
– И хорошо вам там, наверху?
– Очень уж скучно. Тут нет никаких развлечений. К тому же ласточки пачкают мне нос и дети смеются над моей позой. А мрамор такой холодный! У меня острый ревматизм.
– А хотелось бы вам получить короткий отпуск?
– Хоть бы ноги размять чуть-чуть!..
– Тогда милости прошу нынче вечером в мой дом. Я устраиваю ужин для друзей, вы ведь были из их числа… А если позволит время, устроим партию в семь с половиной, помнится, вы слыли большим любителем…
– Партию? А на что мы могли бы сыграть? Ведь у меня ничего нет…
– Зато у меня есть жизнь. Ну-ка вообразите: вы являетесь в преисподнюю с моей душой в кармане! Думаете, вас за это не похвалят?
– Пожалуй, но я не слишком уверен. На ту публику ни в чем нельзя положиться.
– Значит, вы попали в подходящее для вас место. Итак, я жду вас в десять. Но с одним условием. Вы спросите у небес, когда мне суждено умереть.
Командор вздрогнул:
– Знаешь, чего ты от меня требуешь, мальчик? Это ведь оскорбление Богу.
– Я уже не мальчик и отлично знаю, что это и впрямь оскорбление Ему. Но не думаю, что вас это пугает, ведь вы всю жизнь оскорбляли Его.
– Но совсем иначе – исподтишка. Я всегда соблюдал приличия.