Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 71)

– Вот и обставьте все поприличнее. Напустите на себя побольше важности, когда станете беседовать с Господом и расспрашивать Его о жизни и смерти.

Командор наклонился к Дон Хуану:

– А так ли тебе это нужно? Ведь остаток жизни твоей будет омрачен. Жизнь можно вынести, если мы не знаем, когда умрем… Тогда нам удается забыть, что мы смертны!

– Нет, я никогда об этом не забывал.

– А теперь вообрази, что небо откажет мне в ответе.

– Думаю, так оно и будет. Поглядим!

Статуя подняла руку к голове и почесала затылок:

– Что-то я тебя не пойму.

– Сумели бы понять меня вовремя, не стояли бы тут теперь. Ладно, займитесь формальностями и не забудьте мое поручение. Значит, условились: в десять.

Понемногу статуя обрела прежний воинственный вид и застыла в неподвижности. Вдруг она промолвила:

– Мне будто чего-то не хватает.

Лепорелло ответил:

– Шляпы! Не волнуйтесь. Я вам ее брошу.

– Но разве при падении она не разбилась?

Лепорелло метнул шляпу вверх. Командор поймал ее на лету.

– Ага, теперь другое дело. Кабальеро без шляпы не совсем кабальеро.

И он застыл. Дон Хуан и Лепорелло громко рассмеялись. Занавес упал под раскаты их хохота.

5. А я был в бешенстве. Я обожал хороший театр и поэтому не мог смириться с этим дешевым кривляньем. Теперь мне больше всего хотелось подняться на подмостки и прокричать в зал, что нельзя же так издеваться над самой возвышенной сценой в мировом театре. Я бы прочел им пятую картину из пьесы Соррильи, которую с первого раза запомнил наизусть – каждое слово. А то, что мы теперь смотрели, напоминало пародию на нее.

Именно так я бы и поступил, если бы не опасался Лепорелло. Да, я боялся его, боялся, что одна его случайная реплика, один жест могут сделать меня посмешищем в глазах публики. Вот почему, пока сцена пребывала во мраке, я спокойненько сидел в своем кресле. Я даже не отваживался взглянуть на Соню. Едва ли не забыл об ее соседстве. Все новые и все более резкие реплики рождались в моей голове. Я выстроил из них пьедестал, встав на который делался выше драматурга, написавшего такой текст. Может, драматургом был Лепорелло, может, сам Дон Хуан.

На сцену вернулись декорации первого акта. Горели свечи. Где-то далеко башенные часы пробили девять, и тотчас по залу разнеслось пение скрипок. Сцену пересек незнакомый слуга, он отворил дверь. Один за другим вошли музыканты. Они были в масках и играли на ходу. Их было пятеро. Следом вошел шестой персонаж, тоже в маске. Он нес ноты и пюпитры. По сигналу первой скрипки маленький оркестр прекратил играть.

– Здесь ли живет Дон Хуан Тенорио? – спросил скрипач металлическим голосом и очень громко.

– Да, здесь.

– Мы музыканты.

– Да уж вижу. И незачем так кричать. Слух у меня хороший.

– А я глухой! Здесь ли живет Дон Хуан Тенорио?

– Да! – взвизгнул слуга.

– Так известите его, что явились музыканты.

– Он ожидал вас. Проходите и поужинайте, пока не собрались гости.

– Вы говорите, чтобы мы шли ужинать?

– Да, именно это я и сказал.

– А! Хорошо! – Он повернулся к своим товарищам. – Вы сами слыхали, ребята! Сначала – хорошенько подкрепиться, это главное. А искусство – потом. Инструменты оставьте вон там. В том углу, все вместе, чтоб никто не тронул.

– Я побуду здесь и присмотрю за ними, – сказал тот, что принес пюпитры.

По голосу и округлости бедер легко было узнать Эльвиру.

Музыканты гуськом двинулись во внутренние покои, слуга последовал за ними. Оставшись одна, Эльвира подбежала сперва к одной кулисе, затем к другой, словно проверяя, нет ли кого поблизости. Потом, встав посреди сцены, спела свою арию, напоминавшую фадо:

– Зачем терзает меня Судьба? Который из демонов влечет мое сердце в дом моего врага? И теперь, когда я здесь, отчего так дрожат мои ноги, отчего скована страхом моя решимость? Я хочу отомстить, а душа моя млеет, я хочу умереть, но дух мой слишком слаб. Страсть моя соткана из противоречий, они разрывают мне душу. Люблю? Ненавижу? Люблю и ненавижу разом! Я хочу целовать его, искусать ему губы и поцелуями поймать его последний вздох. А потом умереть в его объятиях – сделать в смерти своим. Мы умрем вдвоем, и пусть нас похоронят вместе, чтобы прах наш смешался в один – в один слой грязи. О Господи! Из мутного ненастья греха моего молю Тебя, помоги! Но как Ты поможешь мне, если задуманное мною – грех? Я взываю к Тебе – вот еще одно противоречие. Ведь мое истерзанное сердце должно взывать к силам преисподней. Сатана, помоги мне! Возьми мою душу и помоги отомстить! Но прежде устрой так, чтобы мы любили друг друга…

Она застыла, воздев руки, как менада, и свет на сцене слегка побагровел. Вдруг зеркало резко распахнулось, и в раме появилась статуя Командора. На белом мраморе играли красноватые отблески. Эльвира отступила на несколько шагов, поднесла руки к щекам и вскрикнула:

– Боже!

Командор шагнул на сцену. Зеркало медленно закрылось. Дон Гонсало с усилием сделал несколько шагов. Поднес руку козырьком к глазам и оглядел публику. Потом увидал Эльвиру, приблизился к ней и сказал очень тихо:

– Не стоило бы при мне упоминать имя Божие! Мы не очень ладим меж собой. Здесь ли живет Дон Хуан Тенорио?

– Да, это его дом, Командор.

– Ты узнал меня? Благодарю, благодарю! Не ждал, ведь я отсутствовал так долго. Шестнадцать лет, не меньше, а может, и семнадцать. Слишком большой срок, чтобы забывчивый мир еще помнил о таком человеке, как я. Ты слуга Дон Хуана? Ты ждал меня?

Эльвира шагнула ему навстречу:

– Я Эльвира де Ульоа, дочь твоя.

Белый плащ дона Гонсало тяжелым пламенем взмыл вверх. Он отставил одну ногу назад и воздел руки:

– Как? Моя дочь Эльвира? Сам дьявол устроил нашу встречу! Я должен, должен убить тебя, я не могу даровать тебе ни дня жизни. Ты растоптала честь мою, ты испачкала грязью мое чистое имя. Приготовься же к смерти!

– За что, отец? Твоей чести я ущерба не нанесла…

– Не лги! В ушах моих еще звучат его бесстыдные слова: «Нынче ночью я буду в спальне твоей дочери!» Вот что он крикнул или что-то в том же роде. А потом он убил меня, а значит, соблазнил тебя. Этот человек от задуманного не отступает.

– Ты ошибаешься, отец, – печально ответила Эльвира. – Он убил тебя, но со мною не был.

Командор приосанился и с уважением посмотрел на Эльвиру:

– Ты сумела устоять? Ты показала этому негодяю, как дочь Ульоа умеет хранить честь отца? Так, дочка, так! Иди, я обниму тебя!

– Нет, отец! Я ждала его. И упала в его объятия, и он поцеловал меня, а потом убежал.

– Говоришь, он поцеловал тебя?

– Да, в губы.

– С твоего согласия?

– Да, я желала этого всей душой.

– Значит, был всего лишь один поцелуй. Правда, поцелуй добровольный. За это не убивают, но заточение ты, безусловно, заслужила. Так что придется тебе остаток жизни провести в монастыре.

– Зачем, отец? Об этом знаем лишь мы трое и больше никто. Да и сколько времени прошло!

– Но ведь надо блюсти видимость, формальности. Честь, как тебе известно, это вопрос формальный. Все зависит от того, каким манером что-то делается, и ты либо лишаешься чести, либо, напротив, украшаешь ее новыми заслугами.

– Тогда скажи мне, отец, каким манером убить мне Дон Хуана, чтобы спасти свою честь?

– Убить, говоришь?

– Для этого я здесь. Я должна убить его, чтобы жить дальше, но после смерти его жить я больше не захочу.

– Что за глупости! Коли он не лишил тебя чести, зачем убивать его? Один-единственный поцелуй, рассуждая здраво, бесчестия не несет. Хватило бы и крепкой пощечины…

– Я люблю его, а он мною пренебрегает.

– Это может быть причиной, но не основанием. Честь опирается на основания, живет ими, а без них гибнет. Честь – понятие исключительно рассудочное и держится на силлогизмах, и доступна она лишь тем, у кого голова правильно сидит на плечах. Давай-ка взглянем на твой случай с позиций здравого смысла: если бы Дон Хуан бросил тебя, совершив насилие – предположим, – и у тебя не было бы ни отца, ни брата, призванных отомстить, ты могла бы и даже должна была бы убить его. А потом я убил бы тебя, потому что смерть Дон Хуана смывала пятно с дочери, но не с отца. Здесь же случай иной…

– Да, мой случай иной. Я – женщина, чьи надежды и ожидания были обмануты: он поманил меня, разбередил желания и покинул – вот самая жестокая насмешка, на нее способен насмешник, лишенный души. Разве ты считаешь, что этого мало для мести? Тогда я отвергаю твой кодекс чести и остаюсь с моими обидами. Я лишу его жизни – преступление это я выносила в сердце и нынче готова разрешиться от бремени. Я совершу убийство, ведь я стала воплощением преступления – и слова мои, и воздух, которым дышит моя грудь… Я убью его, иначе внутренняя сила разорвет меня на части.