Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 68)
– Как красиво, правда? Серебряная лента…
– Не говори пошлостей. Красоты реки не передать бесовской метафорой.
– Признаю: мое литературное образование не идет ни в какое сравнение с вашим. Мне просто хотелось повыразительней сказать, как красива река.
– О чем ты теперь и сказал.
– И этого довольно?
– Для меня – даже с избытком. Разве ты не знаешь, что слова мешают? Они были лишними и в тот вечер, когда именно здесь, на этом самом месте, все началось. Одно-единственное слово разрушило бы чары и вернуло меня в мир, но Бог и Мироздание промолчали. Допустим, тем вечером, когда я обнажил руку и только собирался погрузить ее в реку, Командор позвал бы меня, чтобы сообщить, что обнаружил в зале канделябры, которые стоили столько-то дукатов… Чары разбились бы, и душа моя, не познав откровения, вступила бы в царствие обыденности. Тебе не кажется, что именно в тот миг родился Дон Хуан и я своей же рукой убил бесконечное число возможных персонажей?
– Как раз тех, что не были Дон Хуаном.
– Ты уверен?
– Жить, сеньор, – значит усеивать свой путь трупами. Порой же труп оказывается и твоим собственным. Но чаще – это только карикатуры, хотя иногда и довольно близкие к оригиналу. Обычно в такой борьбе выживает сильнейший, и нет нужды оплакивать мертвых. Подумайте только: вы могли бы жениться на Эльвире, были бы теперь отцом семерых детишек и – кто знает? – сделались бы пугалом под стать свекру, хоть и малость поумней. Так что пусть мертвые хоронят своих мертвецов.
– Но если они не до конца мертвы? Ведь в любой момент кто-то из них может воскреснуть. В тот вечер, в ту ночь, например, я крепко-накрепко затворил свое сердце для чувств. А ты уверен, что я снова не полюблю?
– Ностальгия?
– Нет, сомнение. А ежели я ошибся?
– Разве не вы говорили мне дней тому несколько назад, что небо лишило вас раскаяния? Неужто что-то переменилось?
– Нет, небеса по-прежнему молчат, а сердце мое покойно. Сомнения порождаются рассудком. Ведь они должны присутствовать, хотя бы ради соблюдения диалектического равновесия. И ты-то знаешь, что я никогда не исключал возможности собственной ошибки, не исключал, что наступит день, когда мне придется воскресить один из своих трупов, может и труп святого. Сегодня я наконец узнаю это.
– Вы надеетесь, что сегодня ночью небеса заговорят?
– Но ради этого ты и привел меня сюда…
– Только постучать во врата рая должны вы сами.
За сценой послышались причитания, потом появилась деревенская женщина с ребенком на руках:
– Умирает! Мой сыночек умирает! Спаси его! Сделай милость! Он умирает! – Она запуталась в плаще Дон Хуана и остановилась, глядя на него. – Ее нет?
– Кого ты ищешь? – спросил Лепорелло.
– Святую! Ведь умирает мой сыночек! Где же Мариана?
Лепорелло указал ей на дверь в пьедестале:
– Она живет там.
Женщина кинулась к решетке, огораживающей статую:
– Пресвятая Дева Мария! Спаси моего сыночка, Мариана, будь милостива! Спаси моего сыночка!
Дверь открылась. Стала видна белая стена с грубым Распятием, дрожащий огонек свечи. Проем заслонила фигура в монашеском одеянии. Женщина упала на колени:
– Мариана! Благословенная раба Божия! Наложи свои руки на моего сына, ведь он умирает!
Мариана приблизилась к решетке. Протянула руки к просительнице:
– Почему ты пришла ко мне? Только Господь посылает нам жизнь и смерть!
– Господь дал тебе особую силу! Не отнимай у меня моего сыночка!
– Давай вместе помолимся Богу. Дай мне ребенка. А теперь повторяй за мной: «Господь, ты, спасший дщерь…»
– Господь, ты, спасший дщерь…
– будь милосерден к невинному младенцу…
– будь милосерден к невинному младенцу…
– и яви свою волю…
– и яви свою волю…
– на веки веков…
– на веки веков…
– Аминь.
– Аминь.
Они принялись молиться. Потом Мариана вернула младенца матери:
– Ступай домой и жди милости Божией.
Женщина удалилась с радостными криками, а Мариана осталась стоять у решетки. Потом опустилась на колени и запела:
– «Benedicite omnia Domini, Domino…»
Лепорелло и Дон Хуан наблюдали сцену, стоя в стороне. Лепорелло повернулся к Мариане спиной:
– Я страдаю, хозяин. От власти и славы Другого, как вы можете догадаться, у меня переворачивается нутро…
– А меня это полнит гордостью. Он – мой противник, и в Его величии я обретаю собственное величие. Пусть все творения Господни благословляют Всевышнего! Пусть поют гимны и получается грандиозно, как того и заслуживает Господь. Я ведь тоже в своем роде молитва и славлю Господа. Но дай мне послушать Мариану.
– Хотите, я заговорю с ней?
– Нет. Я сам.
– А вы не испытываете гордости оттого, что ваша жена – святая?
– Ты же знаешь, обычно я не похваляюсь своими делами.
– Но никогда нельзя знать заранее, чем все закончится. Никто этого не знает.
– Никто. Даже дьявол.
– Там внизу, сеньор, мы приучены к скромности, а еще – и это главное – к осторожности. Мы никогда не строим иллюзий. Вот вам пример – дело, которое нас с вами живо занимает, ведь я знать не знаю, спасется мой клиент или погубит душу.
– Понимаю. Но ведь и я сам этого не ведаю.
– То-то и бесит меня в Другом: вечно он знает все наперед. Несносная привилегия, которую преисподняя много раз оспаривала.
– Замолчи! Кажется, она кончила молиться.
Мариана поднялась и направилась обратно в свою келью. Дон Хуан подбежал к решетке:
– Мариана!
Она замерла. Дон Хуан собрался было перепрыгнуть через загородку.
– Стой! Сюда нельзя! Мой муж убьет вас! Кто вы?
– Ты не узнаешь меня?
– Слишком темно.
Дон Хуан повернулся к Лепорелло:
– Ты слыхал?