Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 67)

Эльвира повернулась к двери. Дон Хуан снял с вешалки шляпу и протянул ей:

– Надень. Она тебе идет. А если хочешь маску… – Он нагнулся, чтобы поднять ее, и одновременно спросил: – А та иудейка, донья Соль, что сталось с ней?

Эльвира протянула руку за маской:

– Она умерла смертью, которую заслужила. На костре.

– Как тривиально!

Дверь за Эльвирой захлопнулась. С другой стороны вышел Лепорелло.

– Женщин понять невозможно.

– Не паясничай!

– Эта максима – часть моей личной философии. Женщины напоминают мне морские волны. Разве кто сумел дознаться до смысла их движения? Разве кто разгадал, почему так необъятно море, почему в нем кроется столько тайн? Но мы все равно купаемся в море, а иногда садимся на корабль и пускаемся в плавание. С женщинами происходит то же самое: они непостижимы, загадочны и переменчивы. Невозможно дознаться, что происходит у них внутри или куда их двинет; но до поры до времени они позволяют использовать себя для великолепнейших плаваний. Весь секрет состоит в том, чтобы не задавать им лишних вопросов.

– Ты, кажется, читаешь мне наставления?

Лепорелло засмеялся было, но потом порывисто прижал руки к груди:

– Просто я знаю в этом толк, хозяин.

– Но не больше моего.

– Chi lo sa? До сих пор мы не мерились нашими знаниями. Я все старался подлаживаться под сеньора и отвечать, как подобает смышленому слуге. Но нынче особый день, может, самый важный из всех… для нас обоих. Последствия того, что совершите вы, коснутся и меня. Посему…

Дон Хуан неспешно приблизился к нему:

– В твоих словах таится намек, или я просто плохо понял тебя?

– Скорее первое, хозяин. С чего бы вам меня не понять?

– Тогда говори прямо.

– Вот такой Дон Хуан мне по вкусу! – восторженно воскликнул Лепорелло. – Все карты непременно открыты, даже если предстоит игра с дьяволом. И я тоже открою свои. Ведь сегодня может много чего случиться. Вернее сказать, сегодня может случиться все – до конца.

– До конца?

– Да, хозяин. Даже самое последнее. Вот я и должен подумать о своем будущем.

Дон Хуан со смехом похлопал его по спине:

– Я не забуду тебя в завещании… тебе будет оставлено достаточно… за твою верность.

– Сеньор не так меня понял. Я имел в виду вот что: если сеньор помрет, мне придется следовать за ним и в мир иной.

– Да разве я о том прошу? Смерть – дело приватное, а за гробом слуги не требуются. Хоть в преисподней, хоть на небесах – полный пансион.

– Сеньор не может судить, что бывает нужно, а что нет за гробом.

– А ты?

Лепорелло отступил на шаг назад:

– Сеньор желает, чтобы я открыл все свои карты?

– Разумеется.

– Тогда, надеюсь, вам достанет взглянуть мне в глаза.

Дон Хуан схватил Лепорелло за плечи и впился в него взглядом. Потом грубо отпихнул от себя:

– Во взгляде твоем – бездна, а на дне ее сияние вечности. Ты ангел или бес?

– Бес, к вашим услугам. Ангел тоже должен быть где-то рядом, но за двадцать лет, что я провел при сеньоре, я так и не опознал его.

– Преисподняя оказала мне великую честь. Как звать тебя?

– К чему вам имя? А вот тело, которое мне так пригодилось, вы всегда называли Лепорелло.

– Зачем ты явился? И должен ли я понимать, будто то, что считал своими поступками, было всего лишь твоими кознями? И я ускользнул от Бога, чтобы запутаться в бесовских сетях?

– Не тревожьтесь, сеньор. Я лишнего себе никогда не позволял. Помогал вам порой, но в целом довольствовался ролью свидетеля. Таков был данный мне приказ. Преисподняя отнеслась к сеньору с большим почтением, хотя теперь не время обсуждать резоны. И я, находясь при вас, не смел покуситься на вашу свободу. Я сохранил бы инкогнито до конца, но в том-то и дело, что конец подступил вплотную. Нынче ночью сеньору без меня не достичь задуманного.

– Да ведь я сам еще не ведаю, что мной задумано. А ты разве уже угадал? Я мчался в Севилью, влекомый слепой надеждой, но теперь отчего-то надежду эту теряю.

– Так выйдем же ей навстречу. Разве не так мы не раз поступали?

– Выйти… Куда же?

– Важно не куда, а по какой дороге. Вот для этого – чтобы указать вам путь – я здесь и нахожусь.

Лепорелло очень быстро подошел к большому зеркалу в золоченой раме и открыл его, словно окно. Внутри рамы зияла черная пустота. Где-то за сценой загрохотал гром. Дон Хуан попятился назад, потом вдруг остановился и гордо выпрямился…

– Это врата ада?

– Ад – лишь часть тайны, а это – врата вообще в тайну. Если мы не шагнем туда, наше приключение может и не обрести благополучного конца. Но знайте: это и небесные врата тоже.

– Тогда они – для меня.

Дон Хуан приблизился к черному провалу. Раскаты грома повторились, на этот раз их сопровождали зеленоватые вспышки. Лепорелло протянул Дон Хуану руку:

– Вы и вправду желаете попасть на небеса?

– Я желаю перешагнуть сей порог. Вопреки всему! Вперед!

– Вы первый, сеньор.

– Хоть ты и бес, но ты мой слуга, и командую здесь я. Иначе вместе нам не быть. Ступай вперед!

Лепорелло кивнул в знак согласия:

– Воля ваша, сеньор.

Он шагнул в пустоту. Дон Хуан последовал за ним. Зеркало захлопнулось, и тотчас быстро упал занавес.

4. В зале по-прежнему царила темнота, и в воздухе – наверно, чтобы заполнить паузу, – снова замелькали дурацкие огни. Я искоса взглянул на Соню. Она сидела, опустив голову на грудь и скрестив руки. Я не отважился окликнуть ее, да и не мог бы сказать ничего путного, потому что в этот миг в голове у меня роились критические замечания по поводу того, что я только что увидал. Постановка показалась мне слишком примитивной. Череда сцен – в каждой по два персонажа, сцены, правда, умело связаны меж собой, но происходившее было не слишком понятно тем, кто не знал предыстории. Цирковые трюки Лепорелло выглядели наивными, а уж выдумка с зеркалом – и вовсе не оригинальной, нечто подобное встречалось у Кокто. Драма утратила для меня малейший эстетический интерес, хотя, признаюсь, меня волновали развитие сюжета и особенно развязка, но волновали так, как консьержку захватывает роман с продолжением, от которого она не может оторваться.

Пауза оказалась короткой. Теперь сцена представляла собой сад, все тонуло в зелени, сзади тянулась цепочка кипарисов, а посредине возвышалась большая белая статуя. Именно статуя и была, вне всякого сомнения, на сцене главной. Поставили ее спиной к зрителям, и она напоминала мраморно-белое пламя, оттого что была какой-то перекрученной и нелепо выгнутой: на перекошенном пьедестале высилась завернутая в плащ фигура, и было похоже, что над ней пронесся ураган. Изображенный в камне мужчина в одной руке держал шляпу, другой схватился за шпагу, вроде как собираясь вынуть ее из ножен. Тело его словно корчилось в судорогах: ноги были широко расставлены, колени полусогнуты – он собирался не то прыгнуть, не то кинуться бежать; венчала статую огромная голова с буйной гривой.

В задней части пьедестала, той, что была видна зрителям, темнел квадрат двери – единственная четкая фигура в царстве ломаных линий.

На сцене никого не было. За сценой заливалась скрипка. Сквозь зеленый свет вдруг пробился белый луч, сделав статую еще белее. Но уже через несколько секунд луч погас, и сцена снова потонула в зеленоватой дымке. Сзади чернели кипарисы, и даже казалось, будто они мерно покачиваются. За ними, по поверхности голубой циклорамы беспорядочно плыли белесые облака.

Сначала появился Лепорелло. Он, словно дозорный, придирчиво осмотрел все вокруг. Потом повернулся к левой кулисе и позвал:

– Дон Хуан! Сюда! Это здесь, – и застыл в центре сцены.

Вышел Дон Хуан и огляделся по сторонам:

– Где-то здесь должен быть мой дом, не правда ли?

– Да, хозяин. Вон там, на вершине холма.

Дон Хуан, повернувшись к публике, вытянул руку и указал в глубь зала:

– А вон и Гвадалквивир.