Гоча Пасиешвили – Фантастические рассказы (страница 20)

Узкие улочки вились между домами, как ленты. Охристые, розовые, терракотовые фасады, черепичные крыши, на которых сидели голуби. Маленькая площадь с фонтаном в виде дельфина, вокруг — столики кафе под полосатыми навесами. Женщина выбивала ковёр из окна второго этажа. Мужчина в соломенной шляпе вёл под уздцы осла, нагруженного корзинами.

А дальше, в просвете между крышами, — море. Синее, блестящее, живое. Оно дышало, перекатывалось, сверкало на солнце тысячью искр.

— Signorina! — раздался голос из столовой. — La colazione è pronta! Il caffè si raffredda! [Завтрак готов! Кофе стынет!]

Анастасия обернулась. В дверях стояла женщина в белом чепце и тёмном платье — экономка, поняла Анастасия. Лицо её было круглым, добрым, с морщинками у глаз. Оно казалось таким знакомым, будто Анастасия знала эту женщину всю жизнь.

— Buongiorno, Signora Ricci, — сказала Анастасия, и слова пришли сами собой, без усилий. — Scusa, non ho sentito l'orologio. [Доброе утро, синьора Риччи. Извините, я не слышала часов.]

— Ничего, ничего, — женщина замахала руками, переходя на смесь итальянского с русским. — Мама и папа уже за столом. Твой кофе будет холодным.

— Я сейчас, — улыбнулась Анастасия и быстро причесалась перед зеркалом, заколов волосы гребнем.

За завтраком она сидела между отцом — высоким мужчиной с сединой в висках — и матерью — полной женщиной в кружевном чепце. Они говорили о планах на день: отец собирался в порт по делам, мать — к портнихе. Анастасия слушала вполуха, потому что всё её внимание было приковано к тому, что за окном — Генуя, настоящая, живая, пахнущая морем и кофе.

— Ты сегодня бледная, дочка, — заметила мать. — Плохо спала?

— Нет, мама. Просто задумалась.

— Много думаешь — вредно, — сказал отец, не отрываясь от газеты. — Иди гуляй. Море полезно.

Анастасия кивнула и, допив кофе, вышла на балкон.

Она стояла, сжимая перила, и смотрела вниз. Там, на площади, у фонтана, она заметила молодого человека. Он стоял спиной к ней, в светлом камзоле, опираясь на трость, и разглядывал голубей. Что-то в его фигуре показалось ей странно знакомым.

— Кто это? — спросила она у экономки, вышедшей следом.

— Не знаю, синьорина. Какой-то русский. Вчера приехал.

Анастасия почувствовала, как сердце пропустило удар.

Она проснулась в Петербурге. Утро было серым, за окном моросило всё тот же бесконечный дождь. Лиза лежала на узкой гостиничной кровати и смотрела в потолок — белый, натяжной, без единой трещины. Без лепнины. Без истории.

Италия исчезла.

Но память осталась. Каждая деталь: вкус кофе с молоком, шум фонтана, шорох платья, когда она шла по лестнице. И он.

Она помнила, как он подошёл к ней у фонтана. У него были спокойные серые глаза и старомодные манеры — он слегка поклонился, представился, спросил, не позволит ли она проводить её до гостиницы. Она позволила.

И потом они встречались каждый день. Гуляли по набережной, сидели в маленькой таверне, ели мороженое и говорили — о музыке, о живописи, о России, о том, почему небо такое разное в Петербурге и Генуе. Он был умным, сдержанным, внимательным. Он поправлял стул, когда она садилась. Он подавал ей руку, когда нужно было переступить через лужу. Он слушал так, будто каждое её слово было важным.

И когда они стояли на балконе гостиницы, глядя на закат над морем, он взял её за руку и ничего не сказал. Не нужно было слов.

Лиза села на кровати, обхватив колени. Сердце колотилось.

Она знала, что должна сделать.

Дом стоял в глубине Литейного проспекта, за чугунной решёткой с острыми вершинами. Трёхэтажный, с колоннами у входа, отреставрированный недавно — фасад сиял свежей краской, но старые формы сохранил. Лепнина над окнами, маскароны на фронтоне, кованые решётки на балконах.

Лиза долго стояла напротив, разглядывая окна. Какое из них было её — Анастасииной — комнатой? Второй этаж, угловое? Или то, с балконом?

Она нажала кнопку звонка.

За дверью послышались шаги. Дверь открыл юноша лет двадцати, в простых джинсах и свитере, с взъерошенными русыми волосами. Он вопросительно смотрел на неё.

— Здравствуйте, — сказала Лиза. Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Извините за беспокойство. Я знаю, это прозвучит странно, но здесь когда-то жили мои предки. Воронцовы. Я нашла документы, проверила по архивам. Я очень хотела бы увидеть дом, если можно.

Юноша смотрел на неё изумлённо. Его глаза скользнули по её лицу — брови, скулы, разрез глаз. Потом лицо его изменилось. Он как будто что-то понял, что-то узнал.

— Воронцовы, — повторил он медленно, пробуя имя на вкус. — Да, я видел это имя в старых бумагах. Когда мы покупали дом, нам говорили, что до революции он принадлежал дворянскому роду.

Он помолчал, потом отступил в сторону.

— Проходите. Меня зовут Михаил. Я здесь живу с отцом. Он сейчас в командировке, но я могу вам всё показать.

— Спасибо, — выдохнула Лиза.

Он провёл её по лестнице с чугунными перилами — холодными, с узором из виноградных лоз. На стенах висели чёрно-белые фотографии — уже нового времени, не её. Коридор с высокими дверями, половицы слегка скрипят.

Михаил остановился у одной из дверей, достал ключ.

— Это кабинет отца. Он здесь работает. Реставрирует книги.

Дверь открылась.

Лиза вошла и замерла.

На стене, прямо напротив входа, висел портрет. Рама была старинной, резной, с потускневшей позолотой. Художник — другой, почерк другой, более мягкий, чем в эрмитажном портрете. Но на портрете была она.

Та же Анастасия. Только в другом платье — синем, с широкой юбкой. На руках она держала маленькую белую собачку — болонку, кажется. Взгляд был мягче, спокойнее. И лицо — счастливое.

— Это… — начала Лиза и не смогла договорить.

— Мы нашли его при реставрации, — сказал Михаил за её спиной. — Он был заложен в нише за печью. Сверху — слой штукатурки. Рабочие случайно задели. Когда расчистили — ахнули.

Он подошёл ближе, встал рядом с ней.

— Мы думали, может быть, объявятся потомки. Дали объявления в газету, в интернет. Никто не пришёл. И вот вы.

Лиза не могла отвести глаз от портрета. Она смотрела на себя — ту, которая жила в этом доме, ходила по этим половицам, смотрела в эти окна. Двести лет назад.

— Вы знаете, — тихо сказал Михаил, — я тогда впервые увидел этот портрет три года назад. Мы только переехали. Я зашёл в кабинет, отец показал находку. И я…

Он замолчал, подбирая слова.

— Я не мог отойти. Стоял и смотрел. Мне казалось, что я знаю эту девушку. Что мы когда-то встречались. Я влюбился в неё, понимаете? В ту девушку на картине.

Лиза медленно повернулась к нему.

— Смешно, да? — усмехнулся он, но глаза были серьёзными. — Я часами сидел здесь, думал о ней. Представлял, какой у неё голос, как она смеётся. Мне казалось, что я схожу с ума. А потом я понял: я жду. Жду, что она когда-нибудь придёт.

Он стоял близко. Его глаза были серыми, спокойными, внимательными — точно такими же, как у того, с балкона в Генуе. Те же глаза. Та же душа.

— Я всегда знал, что вы вернётесь, — сказал он.

И взял её за руку. Пальцы были тёплыми, уверенными, сухими.

Они стояли вдвоём напротив портрета. Михаил смотрел на неё — не на картину, а на неё, живую, настоящую, — и в глазах его было то же выражение, что и три года назад, когда он впервые увидел изображение Анастасии. Только теперь оно стало глубже, спокойнее, без тени безумия.

Лиза не плакала. Она улыбнулась.

— Я тоже тебя ждала, — сказала она. — Только не знала этого.

За окном моросило. Но в кабинете было тепло от камина, и старинная собачка на портрете смотрела на них с тихим пониманием, будто всё это время хранила их секрет.

Глава 12

Звёзды для Медеи

Фантастический рассказ

Остров назывался Моана-ити — маленькая точка в Тихом океане, где пальмы растут прямо из белого песка, а вода прозрачнее воздуха. Сюда приплывают туристы со всего света: кто на неделю, кто на месяц, кто — навсегда.

Восемнадцатилетняя Медея работает в баре своего отца, старика Тане. Бар стоит прямо на пляже, и к нему швартуются лодки. Медея ловко смешивает коктейли, улыбается гостям и никогда не снимает чёрных очков. Туристы думают, что это стиль.

Она ослепла в семь лет. Тогда на остров обрушился страшный ураган. Ветер срывал крыши, волны поднимались выше пальм. Мать Медеи выбежала из дома, чтобы закрепить лодку, и в этот момент на берег обрушилась гигантская волна. Её тело нашли только через день — среди обломков причала. Медея стояла на коленях в грязи и смотрела на серое небо, но вдруг поняла, что не видит ничего. Совсем ничего. Врачи с Большой земли развели руками: «Органы целы. Зрение заблокировано горем. Это психосоматика».

Она привыкла. Научилась различать шаги, запахи, голоса. Отца — по тяжёлой походке и запаху кокосового масла. Море — по соли и влажности. Туристов — по чужим языкам, которые звучали как пёстрая какофония.