Гоча Пасиешвили – Фантастические рассказы (страница 19)

Он поднял стаканчик, оставшийся от робота. — За успех нашей маленькой, но очень хитрой компании.

— Гаумарджос! — провозгласил Гия, и его голос снова едва не обрушил люстру.

Через месяц производство в Кутаиси работало на полную мощность. Первая партия «Servant-X» ушла в гостиницы Батуми и Москвы. На сайте компании в разделе «команда» красовались фотографии Гии и Давида в строгих костюмах.

Ли Вэй оставался в тени. Он по-прежнему носил синий комбинезон, ходил по цеху и иногда, когда никто не видел, напевал что-то грузинское, услышанное от Гии. У него больше не было завода в Китае, зато был дом в Тбилиси, партнёры-актёры и робот, который умел подпевать и отлично объяснял, почему нельзя пронести коньяк через проходную.

И это было гораздо надежнее, чем любые офшоры.

Глава 11

Портрет неизвестной

Эрмитаж оказался слишком большим.

Лиза шла из зала в зал, и ей казалось, что она участвует в забеге на выносливость. Паркет скрипел под ногами, где-то вдалеке голос экскурсовода звучал монотонным жужжанием. Золочёные рамы мерцали в полумраке, своды уходили вверх, заставляя шею задираться. Сотни лиц смотрели на неё с полотен — святые, вельможи, нимфы, дети с огромными глазами. Они уже не различались. Всё смешалось в однородную массу красок и теней.

Она остановилась у окна, прислонилась лбом к прохладному стеклу. За окном моросил петербургский дождь — ровный, скучный, как и этот музей, когда бродишь по нему в одиночестве.

— Зря я пришла, — сказала она себе под нос.

Она уже собиралась уйти, свернула в боковую галерею, чтобы сократить путь к выходу, и вдруг заметила портрет. Он висел сбоку, в простой деревянной раме, без той помпезности, что окружала соседние полотна. Будто его повесили временно, забыли, оставили дожидаться лучшего места.

Лиза замерла.

На портрете была девушка. Лет восемнадцати. Тёмные волосы убраны в сложную причёску, на шее тонкое кружево, платье необычного покроя — южное, свободное, из лёгкой ткани, которая не сковывает движений. Лицо бледное, но живое. Глаза смотрели прямо на зрителя — чуть прищуренные, с лёгкой насмешкой.

Лиза узнала эти глаза.

Она шагнула ближе. Сердце забилось где-то в горле. Табличка под рамой сообщала скупо: «Неизвестный художник. XVIII век. Портрет неизвестной».

— Это я, — прошептала Лиза. Губы пересохли.

Та же форма скул, те же брови, та же родинка у левого крыла носа. Только волосы убраны иначе и платье, которого она никогда не носила. Но это была она. Сомнений не осталось.

Она стояла долго. Разглядывала каждую деталь: кружево на вороте — ручная работа, каждая петелька; прядь волос, выбившаяся из причёски у виска; складки ткани на плече; тонкие пальцы, сложенные на коленях.

— Вы что-то ищете? — раздался голос за спиной.

Лиза вздрогнула. Рядом стояла смотрительница — пожилая женщина в форменном жилете, с усталым лицом.

— Да… я хотела спросить про эту картину, — Лиза указала на портрет. — Кто здесь изображён? Вы не знаете?

Смотрительница посмотрела на портрет, потом на Лизу, потом снова на портрет.

— Неизвестная, — пожала она плечами. — Их тут много.

— Но она очень похожа на меня, — тихо сказала Лиза. — Вы не находите?

Женщина прищурилась, вгляделась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, но быстро пропало.

— Может быть. Молодые все похожи. Художник приукрашивает. Вам в кассу надо обратиться, в информационную службу. Там могут знать больше.

— Спасибо, — кивнула Лиза и пошла к выходу.

В информационной службе сидела девушка с идеальной укладкой и наушником в ухе. Она вежливо улыбнулась, выслушала вопрос, покопалась в компьютере.

— К сожалению, картина не атрибутирована, — сказала она профессионально ровным голосом. — Предположительно, работа итальянского художника, работавшего в России, или русского пенсионера, вернувшегося из Италии. Модель не установлена.

— А как картина попала в музей?

— Из частного собрания. В 1920-е годы. Больше сведений нет.

— Спасибо, — сказала Лиза.

Она вышла на улицу. Дождь не прекращался. Лиза не раскрыла зонт — стояла под серым небом, смотрела на эрмитажные арки и чувствовала, как внутри разрастается что-то большое, тяжёлое, невысказанное.

В гостинице было тихо.

Лиза сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену. На тумбочке горел ночник — единственный источник света в маленькой комнате с дешёвыми обоями и скрипучим полом.

Она не могла уснуть.

Перед глазами всё ещё был портрет. Своё лицо. Родные глаза, которые смотрели на неё сквозь два столетия.

Она вдруг поняла — это чувство было с ней всегда. Всю жизнь. В школе ей было скучно на уроках о настоящем, она замирала перед старыми фотографиями, подолгу рассматривала гравюры с видами Неаполя, не понимая, почему сердце щемит. Подруги говорили о сериалах, о мальчиках, о планах на будущее, а ей хотелось говорить о прошлом. О том, как пахнет старая бумага, почему в старых домах такие высокие потолки, отчего внутри всё переворачивается при звуках клавесина.

— Я здесь чужая, — прошептала она в пустоту.

Лиза встала с кровати. Босиком, в одной футболке, она опустилась на колени прямо на холодный ковёр. Не было икон, не было свечей — только ночник и тёмное окно с каплями дождя.

Она не была особенно верующей. Но сейчас — в этом городе, в этой комнате, после того, что она увидела в Эрмитаже, — она не могла не молиться.

— Я знаю, что Ты есть, — начала она шёпотом. — Я всегда это знала, просто боялась признаться.

Слёзы подступили к горлу, но она сдержала их.

— Я всегда чувствовала, что пришла оттуда. Из другого времени. Мне здесь некомфортно. Понимаешь? Я не вписываюсь. Я пыталась, но у меня не получается.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

— Я видела портрет. Это я. Я не знаю, как это объяснить, но это точно я. Пожалуйста, дай мне возможность вспомнить. Вспомнить ту жизнь. Ту женщину — или себя ту. Потому что там что-то осталось. Недосказанное. Какая-то история, которая не закончилась. Что-то, что меня мучает до сих пор, хотя я не знаю, что именно.

Она постояла на коленях ещё минуту, потом перекрестилась — неумело, как в детстве, когда бабушка водила её за рукой в церковь.

Лиза легла в постель, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза.

Она думала об Италии. Не о той, что в туристических проспектах. О другой — настоящей. О лимонных деревьях, о морском ветре, о горячей брусчатке под ногами. О звуках утра — петухи, шаги по мостовой, голоса на незнакомом языке.

Она думала об этом так сильно, так отчаянно, так жадно, что мир вокруг начал расплываться.

И она провалилась.

Она открыла глаза.

Потолок был другим. Высокий, с лепниной, покрытый мелкими трещинами, которые бежали от люстры к углам. Сквозь неплотные шторы пробивался яркий, почти золотой свет.

Пахло морем. И цветами. И ещё чем-то сладким — может быть, выпечкой, может быть, нагретым деревом.

Лиза села на кровати. Под ней скрипнули пружины. Кровать была деревянная, с резным изголовьем, покрытая тонким льняным бельём. На ней была ночная рубашка — не её, не та, в которой она засыпала в Петербурге, а длинная, до пят, из мягкого льна, с кружевом у ворота.

Комната оказалась большой. Туалетный столик у окна с круглым зеркалом в ореховой раме. На столике — гребни, флаконы, подсвечник с оплывшей свечой. Стены обиты обоями в полоску — бледно-зелёными, с выцветшими букетами. У другой стены — платяной шкаф из тёмного дерева, массивный, с бронзовыми ручками.

За дверью послышались шаги, а затем голос — женский, негромкий, с ласковыми итальянскими нотками:

— Anastasia? Sei sveglia? [Анастасия? Ты проснулась?]

Анастасия. Её здесь звали Анастасия.

Лиза — нет, теперь Анастасия — глубоко вздохнула. Она не знала, как долго продлится это чудо, но решила не тратить время на страх.

— Sì! Sono sveglia! [Да! Я проснулась!] — крикнула она в ответ.

Голос был её, но звучал иначе — мягче, с лёгкой картавостью. Или ей только казалось?

Она встала, накинула халат — шёлковый, бледно-голубой, с вышивкой — и подошла к балконной двери. Отодвинула штору, толкнула створку.

Внизу была Генуя.