Гоча Пасиешвили – Фантастические рассказы (страница 17)

Она пожала плечами и звякнула в ответ:

— Скоро придут. Главное — чтобы нас выбрали.

Я не понимала, что значит «выбрали», но на всякий случай начала внимательно смотреть по сторонам. На мне было красное платьице с белой лентой, и я постаралась блестеть ярче.

Дни в люльке тянулись долго. Нас перебирали чьи-то огромные руки, переставляли, пересчитывали. Иногда приходили большие тёти и дяди, смотрели на нас, брали в руки и клали обратно. Моих соседок одну за другой уносили, а я оставалась всё с меньшим числом новорождённых.

— Не бойся, — шепнула мне соседка. — Каждой достанется своя мама или папа.

И однажды она пришла.

Это случилось утром, когда свет был особенно ярким. Ко мне потянулись руки — тонкие, тёплые, с пахнущими морем пальцами. Я вгляделась в лицо: женщина с добрыми глазами и смешинками в уголках губ улыбалась мне.

— Какая хорошенькая, — сказала она. — Пойдёшь со мной?

Я закивала так сильно, что внутри всё забулькало. Она взяла меня, прижала к груди, и я услышала, как стучит её сердце — ровно и ласково. Это была Она. Моя мама.

Мама положила меня в переносное устройство, и мы вышли на улицу. Я впервые увидела солнце — оно било в глаза, грело, отражалось от меня тысячами зайчиков. Мы сели в машину и поехали к нам домой. Я лежала на спине и видела только облака и солнце. Наверное, город тоже был красивым.

Потом мы вышли, и я увидела море. Настоящее, синее, бескрайнее, оно шумело и пахло солью. Мама постелила полотенце на песке, положила меня рядом с собой и прикрыла зонтиком, чтобы я не нагрелась, и мы лежали, глядя на волны.

— Ты моя маленькая, — шептала мама. — Моя сладкая.

Иногда она брала меня в руки, подносила к губам и целовала в макушку. Я чувствовала, как её губы касаются моего рта, как тёплый воздух врывается внутрь, и от каждого поцелуя во мне становилось чуть меньше жизни, но чуть больше счастья.

Так мы пролежали на пляже до вечера. Я увидела закат, слушала музыку, засыпала под шум прибоя, прижавшись к её тёплой ладони. Я любила маму, и она любила меня.

Но потом на пляже случилось страшное. Мама оставила меня лежать под зонтом, а сама пошла купаться. Налетел ветер, меня качнуло, и я покатилась по песку. Я пыталась закричать, но из меня вырвался только тихий шипящий звук. Мама не слышала. Волны шумели громче.

Когда я очнулась, было темно. Я укатилась далеко, и мама меня не нашла. Мимо ходили ноги, большие и маленькие, но никто не замечал меня. Я звала маму, пока не охрипла — внутри уже почти ничего не осталось.

Утром меня нашёл мальчик. Он поднял меня, отряхнул, покрутил в руках.

— Я потерялась, — сказала я ему.

И он отнёс меня в дом для таких же потеряшек, где уже лежали другие новорождённые — только почему-то в мятых одеждах, грязные, никому не нужные.

Я плакала всю ночь, вспоминая мамины поцелуи.

В детском доме было тесно, темно и пахло кислым. Мы лежали на спинках и тихо переговаривались. Кто-то всхлипывал, кто-то молча смотрел в пустоту. Я спрашивала у соседей:

— Вы видели мою маму?

Но никто не отвечал. У всех были свои потери.

Время в детском доме тянулось бесконечно. Мы лежали, прижимаясь друг к другу, и я уже начала забывать мамин голос. Иногда приходили люди, перебирали нас как раньше, но меня не брали.

Однажды нас решили помыть. Мы плавали в ванночке, и я вдруг почувствовала, что моё тело становится мягким и лёгким. Красное платьице блекло, а в животике булькало.

— Что со мной? — спросила я у соседки рядом.

— Это вода жизни, — прошелестела она. — Она забирает в рай тех, кто готов родиться заново.

Я не испугалась. Я закрыла глаза и позволила воде унести меня по течению. Мои воспоминания — мама, море, поцелуи — таяли, как сахар в воде. Я чувствовала, что становлюсь лёгкой-лёгкой, превращаюсь в каплю, в туман, в ничто. Наверное, это и был рай.

А потом — тишина.

Я открыла глаза и увидела небо. Я лежала на мокром песке, и надо мной склонялась женщина. Молодая, с добрыми глазами, очень похожая на мою маму, но другая. Она подняла меня, стряхнула песчинки и улыбнулась.

— Смотри-ка, какая красивая, — сказала она. — Блестит на солнце, как новенькая.

Я посмотрела на себя: на мне было красное платьице с белой лентой, бока сияли, а внутри животика булькало. Я ничего не помнила. Ни детского дома, ни мальчика, ни даже моря. Но в самой глубине меня жила уверенность: меня кто-то любил. И это чувство грело.

— Пойдёшь со мной? — спросила женщина.

Я закивала. Она прижала меня к груди, и я услышала стук её сердца. Такой же ровный и ласковый, как у той, другой, которую я не помнила.

Мы пошли по пляжу. Солнце светило, волны набегали на берег, и мне казалось, что я уже была здесь когда-то. Но когда женщина поднесла меня к губам и поцеловала в макушку, я поняла: это и есть счастье. Новое, свежее, моё.

— Как же тебя зовут, моя славная баночка кока-колы? — спросила она.

Я задумалась. В голове всплыло странное слово, тёплое и круглое.

— Кнопка, — сказала я.

И мы пошли дальше, вдоль моря, и впереди была целая жизнь.

Глава 10

Сделанов Грузии.

Утро в Тбилиси встречало Ли Вэя запахом свежей пхали и гудками старых «Тойот». Он стоял у окна своего нового офиса на проспекте Агмашенебели и смотрел, как дворник гоняет метлой сухие листья платанов. Два года назад он был владельцем процветающего завода по производству сервоприводов в Шэньчжэне. Сегодня он был никем. Шэньчжэнь — под санкциями, капитал — заморожен в европейских банках, имя Ли Вэя — в стоп-листе.

— Господин Ли, — его ассистентка Нино, грузинка с безупречным английским, осторожно вошла в кабинет. — Театр имени Марджанишвили подтвердил встречу. Они думают, что мы спонсируем постановку «Ревизора».

— Пусть думают, — Ли Вэй поправил очки. — Так спокойнее.

Через час в конференц-зале, где вместо стульев стояли коробки с китайскими чипами, собрались трое. Режиссёр театра, худощавый мужчина с горящими глазами по имени Гела, и двое его актёров: Гия — фактурный брюнет с голосом, способным заглушить оркестр, и Давид — щуплый, с лицом вечного студента, который мог сыграть кого угодно, от нищего до миллиардера.

— Джентльмены, — Ли Вэй говорил сухо, по-деловому, но на русском, который он выучил за последние месяцы специально для этого плана. — Я предлагаю вам роли.

Гела поднял бровь: — Мы, конечно, любим эксперименты, но роль в бизнесе — это скучно.

— Это не скучно, — Ли Вэй нажал на пульт. На экране появились роботы: изящные, с полированными корпусами, похожие то ли на стойки регистрации, то ли на услужливых дворецких. — Это «Servant-X». Устройства для гостиниц, аэропортов, частных клиник. Они говорят на двадцати языках, знают этикет и никогда не устают. Моё производство теперь здесь, в Кутаиси.

— Красивые игрушки, — кивнул Гия басом.

— Проблема в том, — Ли Вэй сделал паузу, — что если кто-то узнает, что завод принадлежит гражданину КНР, подпадающему под вторичные санкции, то мы не сможем продать ни одного робота в страны Евразийского союза. Нас просто заблокируют на входе. Поэтому на выставке инноваций в Москве мы попробуем выступить новой командой, которой будете вы.

Актёры переглянулись.

— В смысле — мы? — переспросил Давид. — Мы артисты, а не продажники.

— Вы сыграете топ-менеджеров европейской компании. Швейцарско-грузинский стартап. Гия — генеральный директор, вы — технический директор, — Ли Вэй кивнул на Давида. — Ваша задача: стоять у стенда, улыбаться, раздавать буклеты и говорить: «Да, это наша разработка, гордимся, спасибо».

— А вы? — спросил Гела.

— Я, — Ли Вэй снял очки и вдруг улыбнулся, отчего его лицо стало почти мальчишеским, — я поеду как рабочий по обслуживанию и буду сидеть в будке с прозрачными стенами, в синем комбинезоне, с отвёрткой. Если роботы зависнут или клиент задаст сложный технический вопрос, я подойду и «починю».

Гела расхохотался: — Это же гениально! Шекспир отдыхает. Мы берёмся. Но гонорар...

— Вас это не будет волновать, — перебил Ли Вэй. — Сделаете всё красиво, дам денег на постановку.

До выставки оставалось несколько недель. Ли Вэй превратил склад в Кутаиси в репетиционную студию. Он учил Гию держать себя как директор, а Давида — пользоваться планшетом с управлением роботами.

— Ты не просто тыкаешь пальцем, ты демонстрируешь интеллектуальное превосходство, — наставлял Ли Вэй. — Вот так, как дирижёр.

— Я дирижировал в «Кармен», — обиделся Давид. — Там было сложнее.

— А ты, — Ли Вэй повернулся к Гии, — должен говорить с лёгким грузинским акцентом. Ты — швейцарец, выросший в Цюрихе, но с грузинскими корнями. Твоя фраза: «Our technology is absolutely unique».

— Абсолютли юник, — повторил Гия, и это прозвучало так, будто он предлагал выпить на грузинской свадьбе.

— Нет. Так нельзя. Скажи как «ю-ни-кью».

На третий день Гия взбунтовался: — Ли, если я ещё раз скажу «юник», я начну разговаривать с этими вашими железяками по-грузински. Пусть они сами переводят.

Ли Вэй вздохнул. Он понимал, что идея была авантюрной, но другой не было.