Гоча Пасиешвили – БЕЛГОРОДСКИЕ РАССКАЗЫ (страница 3)

Батька молчал.

— Ты береги себя. Ты не лезь под пули. У тебя діти (дети).

— Фекла, — сказал батька. — Прекрати.

— И она прекратила, — голос деда дрогнул. — Только губы дрожали.

А утром — всё село на улице. Бабы воют, мужики стоят серые, курят махорку, одну на десятерых.

Мы с сестрой держались за батькины руки. Он нас по голове погладил, меня особенно.

— Ты, Тихон, теперь за старшего. Мамку слухай, сестру береги. Из хаты дрова не выноси — зима будет холодная. И гармонь... Гармонь мою не трожь. Вырастешь — навчу (научу).

— Научил? — спросил Лёшка, хотя знал ответ.

— Не успел, — сказал дед. — Через полгода похоронка пришла. «Пал смертью храбрых под городом Вязьмой».

Мать упала на пол, закричала так, что у меня сердце остановилось. А я сидел на лавке и думал: «Батька. А гармони ты меня так и не навчив (научил)».

Он помолчал долго. В костре тихо потрескивали угли.

— Я сам научился, — сказал он наконец. — В госпитале, у одного раненого лейтенанта. Три месяца учился, пока рана заживала. Думал: вернусь в село — батькина гармонь меня дочекається (дождётся).

— И дождалась? — спросила Нюрка.

— Дождалась, — кивнул дед. — В сундуке лежала, мать берегла.

Он взял гармонь, прижал к груди.

— Вот какой я урок вынес: ничего не откладывай на потом. Не успеешь. Батька мой научить меня не успел, а я, может, потому и живой остался, чтоб научить других. И чтоб людям играть. И чтоб пам'ятати (помнить).

Он прижал меха. Полилась мелодия — старая, солдатская, про то, как «огонёк» на передовой горит и ждёт солдата родная земля.

— Эту он любил, — сказал дед Тихон. — Батька.

Оккупация

— А в сорок третьем, — Дед Тихон понизил голос, будто даже сейчас, через столько лет, боялся, что услышат, — немцы в село прийшли (пришли).

На лавке все притихли. Даже семечки перестали щелкать.

— Два года мы без них жили. С сорок первого по сорок третий. Фронт то приближался, то откатывался. А в сорок третьем, после Курской дуги, они сюда хлынули. Отступали, но злые были, как черти.

Мать нас с сестрой в погреб загнала. Сама наверху осталась, хату стеречь. Сидим мы в темноте, Манька маленькая, лет пяти, плачет:

— Тихон, страшно. Есть хочу (хочу).

— Цыц, — говорю. — Не дыши даже. Услышат — убьют.

А сверху — топот, крики, немецкая речь. Что-то падает, бьется. Потом тишина.

Вылезли мы ночью. Хата наша цела, а у соседей — Аграфены, той, что батьку пирожками на фронт снаряжала — хаты нет. Сгорела. И сама Аграфена на пепелище сидит, качается.

— Теть Аграфена, — подбежал я. — А где Петро? Он же с фронта вернулся?

Она подняла голову. Глаза пустые, страшные.

— Нету Петра, — говорит. — Вчера расстреляли. За то, что партизанам помогал. И хату сожгли. А я... я живая осталась. Навіщо (зачем)?

Я стоял и не знал, что сказать. Мне двенадцать лет было. А война уже научила меня самому страшному: смерти.

Потом наши пришли. В августе сорок третьего. Танки грохочут, пыль столбом, солдаты уставшие, черные от копоти. А мы им навстречу — с хлебом, с молоком, кто что мог.

Я помню одного лейтенанта. Молодой совсем, лет двадцать, не больше. Сидел у колодца, пил воду, а руки тряслись.

— Сынок, — говорит мне. — Ты здесь жил? При немцах?

— Жил, — говорю.

— Тяжело?

— Тяжело, — говорю. — Голодно. И страшно.

Он посмотрел на меня долго-долго. Потом достал из кармана сухарь, протянул:

— На, ешь. И живи долго. За всех, кто не дожив (дожил).

Я тот сухарь съел. И до сих пор помню вкус — ржаной, соленый от пота, но самый сладкий в моей жизни.

6.Чудо на погосте

Рассказ пятый. Страшная история

Костер почти угас. Месяц спрятался за тучи, и стало темно, только угли тлели багровым глазом. Дед Тихон поглядел в темноту и сказал:

— А хотите страшне (страшное)?

— Хотим, — выдохнули из темноты.

— Ну, слухайте.

Он поудобнее устроил гармонь на коленях, но играть не стал. Только гладил перламутр.

— Это не я видел. Это мне дед Макар рассказывал, царствие ему небесное. А ему — его батька. А тому — уже не знаю кто. Но история эта на нашей земле случилась, за рекой, где старый погост (погост).

— Там же сейчас ничего нет, — сказал Лёшка. — Кусты одни.

— Кусты, — согласился дед. — А раньше церковь стояла. И кладбище при ней. Ещё до революции.

И вот, значит, война. Сорок третий год. У нас тут уже немцы прошли, наши вернулись, а трупов — не счесть. Хоронить не успевали. Бывало, присыплют землей чуть-чуть, и годі (ладно).

И в ту пору появилась в селе бабка Агафья. Она не местная была, пришлая. Откуда — никто не знал. Старая, сгорбленная, в черном платке до самых бровей. Ходила по хатам, побиралась, но не хлеб просила — а лампадное масло. Свечки.

— Масло? — удивилась Нюрка. — Навіщо (зачем)?

— А вот зачем, — сказал дед Тихон. — Каждую ночь она ходила на погост. И зажигала там свечи. На каждой могиле — и на старых, и на свежих, где солдаты лежали непогребенные.

Бабы креститься начали. Дед Тихон продолжал:

— Люди боялись её. Говорили — ведьма. А она ни с кем не разговаривала. Только шла, и всё.

И вот один мужик, Петро Косой, решил за ней проследить. Взял ружье, надел крест нательный и пошел.

Ночь, темень, месяц закрыт. А свечи на погосте горят — одна, другая, третья... Петро подкрался ближе, смотрит из-за куста.

А бабка Агафья стоит среди могил, руки подняла и шепчет что-то. И вдруг — земля зашевелилась.

— Господи Иисусе, — выдохнул кто-то из баб.

— Да, — кивнул дед. — Земля зашевелилась. И из каждой могилы, из каждой ямы, где убитые лежали, стали подниматься люди. Солдаты. В гимнастерках, в шинелях, кто в чем убитый был. Встают, отряхивают землю и смотрят на бабку.

А она им говорит: «Идите. Вас дома чекають (ждут)».

И они пошли. Не все сразу — кто как услышал. Одни пошли через поле к селу, другие — через лес, третьи — в сторону дороги. И таяли в темноте, как туман.

Петро Косой от страха ружье выронил. Бабка обернулась, поглядела на него и говорит:

— Не бойсь. Я им только срок дала. Попрощатися (проститься).