Гоча Пасиешвили – БЕЛГОРОДСКИЕ РАССКАЗЫ (страница 5)

Мать в крик: «Как так? Он же с нами живёт!» А Андрей сидит за столом, молчит, только глазами водить (водит).

И тут все заметили — глаза у него разные. Один — карий, как у матери, а другой — голубой, как у отца.

А у того, который пришёл с войны, оба глаза были карие.

— Ой, лишенько, — прошептал кто-то из баб.

— Да, — кивнул дед Тихон. — Тут все и поняли: не Андрей это. А кто — никто не знает. Двойник, чужедушник, лешак — по-разному называют.

Мужики хотели его схватить, а он — через окно, и в лес. Только его и бачили (видели).

— А настоящий Андрей? — спросил Лёшка.

— А настоящий Андрей нашёлся через год, — сказал дед. — В госпитале под Ленинградом, без ног, без памяти. Его потом сестра из города выходила. Женился, детей нарожал. А тот, чужой... Говорят, до сих пор по лесам бродит. Дом ищет.

Дед Тихон помолчал.

— Бабка Настя говорила: это война такую порчу на землю напустила. Столько смерти было, что мёртвые с живыми перемешались. Иные и сами не знают, кто они.

— А какой тут урок? — спросил Лёшка.

— А урок такой, — сказал дед. — Человека не по лицу узнают, не по документам. А по глазам. И по тому, как он хлеб ест, как землю трогает, как детей обнимает. Чужая душа — она всегда навылет, не задерживается. А своя — здесь, в земле, корінням (корнями).

Он положил руку на траву, будто гладил её.

— И ещё: не судите тех, кто с войны не вернулся. Может, они и вернулись, да не такими, как ждали.

Смерть Сталина

— В пятьдесят третьем, — Дед Тихон перекрестился, — Сталин помер (умер).

На лавке зашевелились. Митрофан, счетовод, вздохнул:

— Помню, дядь Тихон. Плакали тогда.

— Плакали, — кивнул дед. — А кто не плакал — тот боялся. Потому что непонятно было: что дальше?

Я в тот день в поле был. Трактор пахал, земля сохла, надо было успеть до дождей. Прибегает Манька, сестра моя, запыхавшаяся:

— Тихон! Глуши трактор! По радио сказали — Сталин умер!

Я заглушил. Стою посреди поля, тишина. Только жаворонки поют да ветер шуршит. И думаю: «Господи, что ж теперь буде (будет)?»

Приехал в село. А там — все по домам сидят, никто не выходит. Даже бабы у колодца молчат, только шёпотом переговариваются.

Зашел в правление. Председатель наш, Сидорыч, сидит бледный, курит одну за другой.

— Сидорыч, — говорю. — Что делать-то? Завтра сеять?

— Сеять, — говорит. — Земля ждать не будет. А там... Там видно будет.

Похоронили Сталина. По радио траурный марш играли. А через месяц — амнистия, через полгода — Берию расстреляли. И пошло, поехало.

Я тогда понял: жизнь продолжается. Что бы ни случилось в Кремле, как бы ни менялась власть, земля родит, хлеб поспеет, дети родятся. Потому что так Богом заведено (заведено).

Телефон

— А в пятьдесят пятом, — Дед Тихон хитро прищурился, — нам телефон в село провели. Первый.

До этого только в правлении был, да и тот редко работал. А тут — в каждый дом, говорят, можно провести, если желание есть.

Нюрка моя как услышала:

— Тихон, давай проведем! Санька в городе учится, будем звонить, голос его чути (слышать).

— Нюра, — говорю, — дорого же. Деньги платить надо.

— А ты меньше курить будешь, — отрезала она. — На телефон хватит.

Провели. Аппарат черный, тяжелый, с диском. Поставили в угол, под икону. Нюрка его тряпочкой протирает, пылинки сдувает.

Первый раз звоним Саньке в Белгород. Долго ждали, пока соединят. Потом в трубке — треск, шум, и вдруг голос:

— Алло! Деда? Ты?

У меня сердце упало. Стою, молчу, а в горле ком.

— Саня, — говорю наконец. — Саня, сынок. Как ты там?

— Хорошо, деда! Учусь! Скоро каникулы, приїду (приеду)!

Нюрка выхватила трубку:

— Санечка, родненький! Ты кушаешь хорошо? Одеваешься тепло? Не простужайся!

Потом мы ещё долго стояли, смотрели на телефон. Чудо техники.

А ночью я проснулся от тишины. Лежу и думаю: «Вот она, жизнь. Батька мой в сорок первом письма писал, которые шли месяцами. А я сейчас за пять минут голос внука услышал. До чего ж техника дійшла (дошла)».

И так мне хорошо стало, так спокойно.

9.Целина

Рассказ восьмой

Костер догорел почти до углей, но никто не хотел расходиться. Ночь стояла тёплая, тихая, только кузнечики стрекотали в траве.

— А в пятьдесят шестом, — Дед Тихон хитро прищурился, — меня чуть на целину не відправили (отправили).

— А я ездил, дядь Тихон! — оживился Митрофан. — В пятьдесят четвертом, по первому набору. Казахстан, Акмолинск. Там такие поля — глазом не охватишь.

— Знаю, — кивнул дед. — Меня тоже кликали. Парторг пришёл, молодой такой, горячий. Говорит: «Тихон Григорьевич, ты ж механизатор, трактор — родная душа. Поехали. Там страна поднимается, там такие простори (просторы)!»

— А вы? — спросил Лёшка.

— А я ему отвечаю: «Василий Петрович, а здесь, значит, не страна? Здесь просторы — не просторы?»

Он смутился, говорит: «Да нет, здесь тоже... Но там же государственное дело, особое».

Я поглядел на него, на молодого, и спрашиваю:

— А ты, Василий Петрович, чей будешь? Сам-то откуда?

— Я, — говорит, — тамбовский.

— А почему ж ты не на целину едешь? — спрашиваю. — Ты ж молодой, здоровый, безотказный. Тебе и їхати (ехать).

— И что он? — спросил Митрофан.

— Покраснел, замялся, — усмехнулся дед. — Я ему больше ничего не сказал. Он постоял, потоптался и ушёл.

— А вы, значит, остались, — сказала Нюрка.

— Остался, — кивнул дед. — Потому что земля, она не там, где новизна и романтика. Она там, где ты её своими руками перепахал, своим потом полил, свои кости в неё положил. Здесь мой батька лежит, брат, дед Макар. Здесь каждая межа мне рідна (родная). Как я это брошу?

— А Василий Петрович? — спросил Лёшка.

— А через год в город уехал, в Белгород, инструктором в обком. Землю тамбовскую променял на паркет. Что ж, каждому своё.