Гоча Пасиешвили – БЕЛГОРОДСКИЕ РАССКАЗЫ (страница 4)

— А они... живые? — спросил Лёшка шепотом.

— Нет, — сказал дед Тихон. — Не живые. Но и не мертвые уже. Так — между.

А наутро в селе бабы плакали. Кому сын приснился, кому муж. Кто-то видел, как отец во дворе постоял и ушел. Кто-то на крыльце нашёл солдатский крестик, каких у покойника не было.

А бабка Агафья ушла из села той же ночью. И больше её никто не бачив (видел).

— И что же, правда это? — спросил Митрофан.

Дед Тихон пожал плечами.

— Мой дед Макар говорил: «Правда не в том, было или не было. Правда в том, что мертвые о нас помнят. И ждут, когда мы их згадаємо (вспомним)».

Он помолчал.

— Я после войны на могилу к батьке ходил. Долго стоял, молчал. А потом заплакал. В первый и последний раз. И мне показалось — он рядом стоит, руку на плечо положил.

Он положил руку на гармонь.

— Вот какой я из той истории урок вынес: земля наша — она не только живых держит. Она и мертвых не отпускает. Потому что они — тоже наши. И мы за них в відповіді (ответе).

7.Возвращение

Рассказ шестой

Костер снова разгорелся — подбросил сухих веток. Свет упал на лица, и все увидели, что у деда Тихона глаза блестят.

— Вернулся я в сорок седьмом, — сказал он. — Не в сорок пятом, нет. Меня демобилизовали только через два года после Победы. Сначала — госпиталь, потом — восстановление железной дороги под Брянском.

Село встретило меня тишиной. Не той, мирной, вечерней, а другой — вымороченной, пустой. Половины хат пустовало. Калитки висели на одной петле, окна заколочены досками. Только бурьян рос — выше плетня, злой, чіпкий (цепкий).

Мать я узнал издали. Она сидела на завалинке, сгорбленная, в черном платке. Я подошёл — она не сразу подняла голову.

— Мам, — говорю. — Это я.

Она посмотрела долго-долго. И заплакала. Не громко, а так, беззвучно, одними плечами.

— А я уж думала, — говорит, — и ты не вернешься. Я уж и могилку тебе мысленно викопала (выкопала), рядом с батькой.

— Нюрка ваша, — спросил Лёшка, — она тогда уже с вами была?

— Нет, — улыбнулся дед. — Нюрка тогда ещё Нюркой была, соседской девчонкой. Тонконогой, с косичками в разные стороны.

— А как же вы поженились? — спросила молодая Нюрка, невестка Петрова.

— А через месяц, — усмехнулся дед. — Пришёл к её матери, сказал: «Отдайте Нюрку за меня». Она говорит: «А чем кормить будешь?» Я говорю: «Пока вещмешок не пустой, буду кормить. А там — война кончилась, земля родит». Мать подумала, говорит: «Бери. Всё одно век в девках сидіти (сидеть)».

Свадьбы не было. Нечем гулять. Просто расписались в сельсовете, и Нюрка перетащила свой узелок в нашу хату. Мать моя свечу зажгла перед пустой стеной, перекрестила нас. Вот и вся свадьба.

— А детей? — спросила Нюрка.

— А потом у нас Сашка родился. Сын, — голос деда потеплел. — Я, когда его в первый раз увидел, заплакал. Как баба, честное слово. Стою над люлькой, гляжу — маленький, сморщенный, кулачки сжимает. А я думаю: «Батька. Ты внука своего не увидел. А он есть. И фамилия наша не переведеться (переведётся)».

— А какой урок, дед Тихон? — спросил Лёшка.

Дед помолчал.

— Урок такой: жизнь сильнее смерти. Сколько бы нас ни убивали, ни калечили, ни разоряли — а мы всё равно рожаем детей, пашем землю, играем на гармошках. Потому что жизнь — она упрямая. Как сорняк. Её хоть выкоси, хоть выжги — она всё равно виросте (вырастет).

Он заиграл колыбельную. Ту, что мать ему когда-то пела. Ту, что он пел своему сыну.

Школа

— А в сорок девятом, — Дед Тихон усмехнулся, — меня учиться заставили. Взрослого уже, двадцатилетнего.

Собрал нас председатель:

— Так, мужики. Война кончилась, жизнь налаживается. Теперь без грамоты ніяк (никак). Кто не учился — пойдете в вечернюю школу.

Я руками замахал:

— Степан Ильич, какая школа? Мне пахать надо, сеять, хозяйство поднимать. Я и так четыре класса кончил, хватит.

— Не хватит, Тихон, — говорит. — Техника новая придет, с ней работать надо. Чертежи читать, инструкции понимать. А ты в лучшем случае по складам читаешь.

Пришлось идти. Сижу за партой, а рядом со мной пацаны лет по четырнадцать. Учительница — молоденькая, из города приехала. Звали ее Анна Ивановна.

— Тихон Григорьевич, — говорит она мне на первом уроке. — Вы уж не стесняйтесь. Если что непонятно — питайте (спрашивайте).

— Анна Ивановна, — отвечаю. — Мне б дроби эти осилить. А то я в уме считаю, а на бумаге путаюсь.

Она терпеливо объясняла. А я сидел, пыхтел, выводил цифры в тетрадке. Рука к перу не привыкла, пальцы корявые, мозолистые, еле карандаш держат.

Через месяц прихожу домой, а Нюрка смеется:

— Тихон, ты чего такой важный? Оценку получил?

— Получил, — говорю. — Четверку по арифметике.

— Ну-ка покажи (покажи)!

Я тетрадку достаю, а там красными чернилами: «Хорошо. Молодец!»

Нюрка меня обняла:

— Горжусь тобой. Ученый муж у меня.

Я тогда подумал: «Вот так и живем. Батька воевал, я учусь. А внуки мои, может, и в институты пойдут». И правда — Санька мой потом в музыкальное училище поступил.

8.Воскресший

Рассказ седьмой. Ещё одна страшная история

Угли в костре снова подёрнулись пеплом. Ночь стояла глухая, хоть глаз выколи. Где-то на реке ухнула выпь, и бабы вздрогнули.

— А хотите ещё страшное? — спросил дед Тихон.

— Да ну тебя, дядь Тихон, — сказала Нюрка, кутаясь в платок. — И так жутко (жутко).

— А я послушаю, — сказал Лёшка. — Рассказывайте, дед.

— Ну, слухай.

Дед Тихон откашлялся.

— Это тоже не я видел. Это мне бабка Настя рассказывала, ей уж под девяносто тогда было. А она врать не умела.

В соседнем селе, под самым Белгородом, жила семья: мать, отец и сын Андрей. Сын в сорок первом ушёл на фронт, и два года от него ни слуху ни духу. А в сорок третьем пришла похоронка: «Пал смертью храбрых под Орлом».

Мать голосила, отца кондрашка хватила — едва отходили. А делать нічого (нечего): война.

И вот через год после Победы, в сорок шестом, стучится кто-то в хату. Мать открывает — а на пороге Андрей. Живой, здоровый, только седой совсем, как лунь.

Мать в обморок. Отец крестится, не верит. А Андрей говорит: «Я это, батя. Я не убитый. Меня в плен взяли, потом бежал, в партизанах был, потом опять в плен... В общем, долгая история. Домой только сейчас добрався (добрался)».

Обрадовались старики, соседей созвали, гулянку устроили. А через неделю — звонок из сельсовета: «Ваш сын, Андрей Петрович, числится погибшим. Документов у него нет. Надо оформлять».

Андрей не спорит. Пошёл в сельсовет, заполнил бумаги, ждёт, пока подтверждение придёт. И тут — новая напасть: приезжает из города женщина с ребёнком. И говорит: «Я — жена Андрея. Мы поженились в сорок четвёртом, он после госпиталя ко мне приехал. А потом ушёл и пропал».