Гоча Пасиешвили – БЕЛГОРОДСКИЕ РАССКАЗЫ (страница 2)

— Потому что вместе, — поправил дед Тихон. — Потому что не за деньги, а за жизнь. За то, чтоб зима не голодная была, чтоб дети сытые, чтоб весной было что сеять.

Он поглядел в огонь.

— А потом война пришла. И всё это — с хлебом, с песней, с Богом — кончилось. Батьку на фронт забрали в первую неделю. Вернулся я после войны, думал — ничего нет. А поле — живое. Заросло бурьяном, а всё одно — жито (рожь)на будущий год само вылезло.

— Значит, не кончилось, — сказал Лёшка.

— Не кончилось, — согласился дед. — Потому что земля помнит. И если ты её любишь, она тебе родит. Всегда родит.

Он положил руки на гармонь.

— Вот какой я урок вынес: машина зерно соберет, а души не прибавит. А рука человеческая — прибавит. Потому что она не просто жнет — она розмовляє (разговаривает).

И заиграл — ту самую мелодию, под которую клали снопы ёлочкой, под которую плакали бабы на обжинках, под которую пахло ржаной мукой и теплом печи.

4.Свадьба

Рассказ третий

Костер утихомирился, прижался к земле. Над ним стояло тепло, дрожало маревом, и сквозь это марево звезды казались не такими далекими.

— А это, — сказал дед Тихон, — история про любовь.

— О-о-о, — протянули на лавке. — Про любовь — это давай (давай).

— Про самую короткую любовь, — поправил дед. — Которая всего одно лето длилась.

Он погладил гармонь.

— До войны это было. Я, пацанвой, на завалинке сиджу (сижу), ноги дригаю (болтаю). А дело к вечеру, поспішає (торопится)— солнце уже как горячий мед за горбок (пригорок) катится. И слышу — гул по улице идет, необычный. Не тележный грохот, а какой-то нарядный, звонкий. Выскочил я, смотрю: а по нашей пыльной вулиці (улице) пара вороных коней, а за ними — повозка. И на повозке — она.

— Кто — она? — спросила Нюрка шепотом.

— Олена, — сказал дед. — Учителька из Белгорода. Ивану, Ковалеву сыну, наречена (невеста).

Сидит, будто икона в окладе. В платье городском, светлом, а на плечах — хустка (платок) такая, вышитая, не наша. И лицо — бледное, чистое, будто с молоком утренним умывалось.

— А Иван? — спросил Лёшка.

— А Иван вышел из хаты, весь красный, в новой вышиванке, руки за спину прячет. Остановился перед ней, шапку снял.

— Добридень (Добрый день), — сказал. А голос у него сів (сел).

— День добрый, — ответила она. И голос был тихий, ясный, как звон стеклышка. — Меня Олена зовут.

— Знаю, — пробормотал Иван. — Заноситеся (Заходите)... в хату. Мамка пироги спекла.

Дед Тихон усмехнулся в усы.

— А вечером, когда стемнело, я подкрался к ихнему огороду. Слышу, разговор на крылечке. Сидят они вдвоем, и дед Макар, мой, с ними, трубку покуривает.

— И как же тебе, дивчино (девушка), наше село? — спрашивает дед, и трубка у него на луну тліє (тлеет).

— Тихе (Тихое), — говорит она, Олена. — И повітря (воздух)... пахнет полынью и хлебом. В городе пахнет пылью и камнем.

— То-то оно и есть, — крякнул дед Макар. — А ты, Ваню, не соромся (не стесняйся). Дівчина (Девушка) она умная, с ней не о сохе разговаривать надо.

— Да я... — начал Иван и замолк.

А Олена вдруг говорит:

— Я сама хочу научиться. И огороду доглядать (ухаживать), и корову доїти (доить). Навчите (научите)?

И так тихо это сказала, так по-нашему, по-деревенски, что у меня, пацана, сердце зашлось.

— Та я... научу, — прошептал Иван.

Потом она меня заметила в кустах смородины.

— А ты чего, хлопчику, не спишь? — позвала она.

Я вылез, весь в пыли.

— Да так... — говорю.

— Иди сюда.

Подошел я. Она протянула мне в ладонь что-то холодное и гладкое. Городскую конфетку, в бумажке блестящей.

— На, скушай. И спать иди, завтра — світлий (светлый)день.

Я и пошел.

— И научил он ее? — спросила Нюрка.

— Не успел, — вздохнул дед. — Назавтра была неділя (воскресенье). А в понедельник уже чутка (весть) по селу пошла: война.

Иван ушел в тот же місяць (месяц). А Олена... Говорили, уехала в город, на фронт медсестрой.

— А потом? — спросил Лёшка.

— А потом я её больше не видел, — сказал дед. — Ивана — тоже. Пропал он без вести в сорок первом, под Минском.

Он помолчал, гладя лады.

— А конфетку, что она мне тогда дала, городскую, в блестящей бумажке, я до самого конца войны в святом углу за иконку ховав (прятал).

— А иконка же была? — удивился Митрофан. — Вы ж говорили, забрали.

— Иконку мать потом новую достала, — сказал дед. — Маленькую, оловянную. Так за ней и фантик лежал.

Он вздохнул.

— Вот какой я урок из той истории вынес: любовь не во времени измеряется. Можно год прожить — и ничего не запомнить. А можно одно лето — и на всю жизнь вистачить (хватит).

Он растянул меха. Мелодия полилась грустная, как тот вечер, когда пахло полынью и хлебом.

— И ещё, — добавил он тихо, почти не переставая играть, — никогда не знаешь, какой день у тебя последний. Потому и надо каждый — как світлий (светлый).

5.Проводы

Рассказ четвертый

Ветер переменился, потянуло от реки холодом. Кто-то из баб накинул на плечи платок, кто-то пододвинулся ближе к огню. Дед Тихон отложил гармонь, посмотрел на угли.

— А теперь, — сказал он, — про самое страшное. Про проводи (проводы).

— Дядь Тихон, — тихо сказала Нюрка, — может, не надо? Вон ночь уже...

— Надо, — отрезал дед. — Затем и собрались, чтоб помнить.

Он помолчал, собираясь с силами.

— Июнь. Только-только сенокос начали. Трава стояла сочная, добрая, бабы радовались: коровы сытые будут. А тут — повестки. В субботу вечером принесли, в воскресенье утром — відправка (отправка).

Мать моя всю ночь не спала. Пекла хлеб, сушила сухари, зашивала в подкладку шинели образок — Николу Угодника, того самого, что у ней в головах всю жизнь лежал. Батька сидел у стола, молчал.

— Ты, Гриша, — говорила мать, — ты, главное, пиши. Хоть раз в месяц. Хоть две строчки. Я ж читать не умею, а Манька-соседка прочитает. Ты пиши.