Гоча Алёшович – ПРИМОРСКИЙ.БЕС. (страница 3)

Он прошёл в комнату матери. Полумрак, спёртый воздух. В огромной кровати, под шёлковым покрывалом, спала Елена Сергеевна. Рядом на тумбочке – пустой бокал. Красивое лицо обезображено опухолью и следами туши. Галина Семёновна молча поправила покрывало, и в этом жесте была не забота служанки, а усталая скорбь человека, вынужденного наблюдать за падением.

– Её сегодня навещал доктор, – тихо сказала Галина, выходя обратно в коридор. – Прописал покой. Вам тоже нужен отдых. Поужинаете?

Столовая была просторной комнатой с длинным полированным столом на двенадцать персон. Сейчас на ближнем к окну конце стояла единственная тарелка, приборы, бокал для воды. Место было сервировано с бездушной, отельной точностью.

Галина принесла ужин на серебряном подносе: бульон, суфле из палтуса, миниатюрные овощи. Поставила блюда, отступила на шаг и замерла в почтительной позе.

Бес ел молча. Не так, как Алексей – медленно и без интереса к еде. Он ел целеустремлённо, как человек, восстанавливающий силы. Очистив тарелку, отодвинул её.

– Спасибо. Всё было вкусно.

– Вам угодно чай или кофе?

– Нет.

Она подошла убрать посуду.

– Вы… кушали с аппетитом, – осторожно заметила она, нарушая протокол. – Раньше вы чаще просили принести что-то в комнату. Или вовсе отказывались.

Ещё одна трещина. Бес поднял на неё взгляд.

– В больнице многое пересмотрел. – Он сделал паузу. – Семёнов. Он контролирует все расходы? Даже на питание?

Она замерла на секунду, затем плавно продолжила убирать.

– Господин Семёнов осуществляет финансовое управление от лица вашего отца, да. Я предоставляю отчёты о закупках. Лимитов нет, но… – она понизила голос, – есть понимание, что некоторые вещи не должны привлекать лишнего внимания. Пока всё остаётся тихим, вопросы не задаются.

Пока мать тихо разрушается, а сын тихо страдает. Пока мы – дорогая, но неудобная мебель, которую содержат в чистоте и темноте.

– Я понял, – сказал Бес, вставая. – Спасибо.

Он вышел из столовой, оставив Галину Семёновну наедине с хрусталём и серебром. Каждый шаг по паркету укреплял в нём решимость. Он оказался не в доме, а на витрине. И его роль в ней – быть манекеном.

Теперь он это изменит.

Вернувшись в свою комнату, Бес встал перед зеркалом встроенного шкафа. На него смотрел Алексей Приморский. Длинные, неухоженные волосы, падающие на глаза. Одежда дорогая, но безвкусная, какая-то поникшая, как и его осанка. Выражение лица – пустое, с отпечатком вечной обиды.

– Нет, – тихо сказал он отражению. – Так не пойдёт.

Первый шаг – снести это тюремное знамя. Он лёг на кровать, смотря в потолок, и впервые улыбнулся. Но надо было еще собрать информацию.

Бес встал, вышел в коридор, закрыл дверь комнаты и прислушался. В квартире было тихо – мать спала, Галина Семёновна, скорее всего, уже закончила свои дела. Но ему нужно было знать больше. Гораздо больше.

Он вышел в коридор, бесшумно ступая по паркету. На кухне горел свет. Галина Семёновна сидела за столом с чашкой чая, глядя в окно на ночной город. Услышав шаги, она обернулась и быстро встала.

– Алексей Алексеевич? Вам что-нибудь нужно? Может, чаю?

– Да, спасибо, – сказал Бес, проходя и садясь за стол. – Чаю хорошо бы.

Она засуетилась, поставила чайник, достала чашку. Бес наблюдал за ней. Женщина лет пятидесяти, аккуратная, собранная, но в глазах – усталость и какая-то застарелая печаль. Такие люди много знают, но редко говорят. Если не спросить правильно.

– Галина Семёновна, – начал он, когда она села напротив, – вы здесь работаете уже полгода. Расскажите мне… про отца и мать.

Она удивлённо подняла бровь.

– Про Алексея Борисовича? Но вы же его сын, вы должны знать лучше меня.

– Я знаю то, что он мне говорил, – спокойно ответил Бес. – А вы видите то, что происходит на самом деле. Расскажите.

Галина Семёновна помолчала, глядя в чашку. Потом тихо заговорила:

– Он приезжает редко. Всегда с подарками, с цветами, но… как будто по обязанности. Мама ваша ждёт его, наряжается, а он посидит час, поговорит о делах и уезжает. А она потом… – она запнулась.

– Пьёт, – закончил за неё Бес.

– Да. – Галина Семёновна вздохнула. – Я не осуждаю, Алексей Алексеевич. У неё тяжёлая жизнь. Она его любит до сих пор, а он… у него бизнес. Москва.

– А что он говорит обо мне?

Она посмотрела на него внимательно, будто решая, стоит ли говорить правду.

– Он… беспокоится. Звонит, спрашивает, как вы, как учёба. Но, простите, Алексей Алексеевич, разговоры эти короткие. Словно отчёт. А недавно я слышала, как он по телефону говорил с Юрием Сергеевичем… – она осеклась.

– Что говорил? – мягко настаивал Бес.

– Сказал: «Парень сам по себе, пусть учится выживать. Избаловали мы его». – Галина Семёновна опустила глаза. – Извините, я не должна была…

– Всё правильно, что сказали. – Бес отхлебнул чай. – А Семёнов? Он часто бывает?

– Юрий Сергеевич приезжает раз в неделю, проверяет счета, даёт распоряжения. Он… строгий. С вами он был особенно строг, всё говорил, что вы должны соответствовать фамилии.

– Соответствовать, – усмехнулся Бес. – Значит, я был разочарованием.

Галина Семёновна промолчала, но её молчание было красноречивее слов.

– А мать? – спросил он. – Что она рассказывала об отце? Как они познакомились?

– Она рассказывала, что это была любовь с первого взгляда, – тихо сказала Галина Семёновна. – Он тогда только начинал свой бизнес, она работала педагогом, красивая, молодая. Они поженились, родились вы. А потом… потом он уехал в Москву, и всё пошло не так. Она не захотела ехать, не захотела быть "приложением" к богатому мужу. Осталась здесь. Думала, он вернётся. А он не вернулся.

Бес молчал, переваривая услышанное. Картина складывалась печальная: мать, застрявшая в прошлом, отец, откупившийся деньгами, и сын, который был никому не нужен по-настоящему.

– Спасибо, Галина Семёновна, – сказал он, вставая. – Вы очень помогли.

– Алексей Алексеевич, – она тоже встала, – вы сегодня… другой. Я не знаю, что случилось в больнице, но вы будто повзрослели лет на десять.

– Может, так и есть, – улыбнулся Бес. – Спокойной ночи.

Он вышел из кухни, а Галина Семёновна ещё долго сидела, глядя на дверь и качая головой.

3.ПЕРВЫЕ ХОДЫ

Бес проснулся на рассвете – по старой, бойцовой привычке Александра Волгина, которую тело Алексея ещё не оценило. Мышцы ныли, ребро саднило, но в голове была непривычная ясность.

Он нашёл в шкафу спортивный костюм – дорогой, бессмысленно яркий, – натянул его и выбежал на пустынные улицы утреннего Владивостока, в сторону площади Луговой.

Город только просыпался. Ранний октябрьский рассвет пробивался сквозь туманную дымку, стелющуюся над Золотым Рогом. Воздух был сырой, тяжёлый, пропитанный запахами моря, солярки и прелых листьев. Старые пятиэтажки по сторонам Светланской казались серыми призраками – облупившаяся штукатурка, ржавые водосточные трубы, кое-где окна заколочены фанерой.

Улицы были почти пусты. Только редкие «японки» да грузовики прорывались сквозь утренний полумрак, шурша шинами по мокрому асфальту. Где-то вдалеке прогрохотал трамвай – старый, дребезжащий, с деревянными скамейками внутри, как раз такие ещё ходили по маршрутам в те годы.

Пробежка в первые минуты была мучением. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Ноги казались чужими, непривычно лёгкими – он постоянно ловил себя на том, что ждёт тяжести собственного, прежнего тела, которой больше не было.

Но уже на втором километре организм, послушный молодости и скрытому тонусу, начал подстраиваться. Бес ловил ритм, ощущая, как каждым шагом вытаптывает старую, унылую колею жизни Алексея.

Город понемногу оживал. У закрытых ещё ларьков и палаток уже толпились первые продавцы – зябко кутаясь в куртки, перетаскивали ящики с товаром, перекрикивались хриплыми голосами. Кое-где открывались продуктовые магазины, и у дверей уже выстраивались очереди из старушек с авоськами – за хлебом, за молоком, пока не разобрали.

На остановках собирался народ. Уставшие, не выспавшиеся лица – рабочие спешили на заводы, в порт, в многочисленные конторы, которые потихоньку начинали работать в новом, непривычном ритме. Кто-то курил, нервно поглядывая на часы, кто-то переминался с ноги на ногу, вглядываясь в туман в надежде увидеть долгожданный автобус. Троллейбусы и трамваи ходили с перебоями, часто вставали из-за отключений электричества – обычное дело для Владивостока тех лет.

Вдоль обочин уже выстраивались бабульки с домашними заготовками – банки с солёными огурцами, вязаные носки, старая обувь, какие-то немудрёные вещи. Они молчаливо ждали своих покупателей, тех, кто победнее, кто не мог отовариваться в немногочисленных тогда супермаркетах.

Где-то впереди, на площади Баляева, уже начинал шевелиться знаменитый «китайский» рынок – ряды палаток, контейнеров, просто ящиков, разложенных прямо на земле. Там торговали дешёвым ширпотребом, привезённым из Китая, – куртками, кроссовками, посудой, электроникой. Оттуда уже доносился глухой гул голосов, выкрики зазывал, звон монет. И рядом с этим рынком, как тени, уже бродили крепкие парни с бритыми затылками – «быки», собирающие дань.

Бес пробегал мимо, краем глаза замечая эту привычную для Владивостока 94-го картину. Он знал этот город. Знал, что за внешней суетой и нищетой скрывается что-то ещё – та самая дальневосточная вольница, смесь портовой романтики, криминала и отчаянной надежды на лучшее.