Глория Голд – Повесть о ненастоящем человеке (страница 6)

Маргарита посмотрела на него так, что чёрт невольно попятился и уронил зажигалку.

– Эта «кукла» только что получила доступ к знаниям, которые могут перевернуть баланс между всеми мирами. Знаниям моего Мастера. Она не будет их «есть». Она будет их читать. И применять. И мы не знаем, что вырастет из семени боли, ненависти и абсолютной власти.

Ганс закрыл глаза. Внутри всё ещё гудела та самая боль, которую он использовал как приманку. Но теперь к ней добавилось что-то новое – тяжелое, как свинец. Ответственность. Это они, он и Маргарита, разбудили этого монстра. Они должны были его остановить.

– Как его найти? – тихо спросил он. – Он теперь будет прятаться лучше, чем Пожиратель.

– Он будет искать место, где можно читать, – сказала Маргарита. – Но не библиотеку. Ему нужна тишина. И одиночество. И связь с тем, что он есть. С болью.

Ганс вдруг выпрямился. В его памяти всплыл образ – не его, а чужой, будто подсказанный извне. Высокий заброшенный собор на окраине города, который стоял на костях древнего кладбища. Место, где боль была впитана в самые камни.

– Я знаю, – сказал он. – Я… чувствую.

Маргарита снова посмотрела на него с тем странным одобрением.

– Связь донора и реципиента. Он взял часть твоей боли, Ганс. И теперь ты можешь идти по следу. Как гончая.

– Ой, как романтично, – фыркнул Вельзевул, наконец-то закурив. – Гончая и его прекрасная охотница. А я? Я что, такси ждать буду?

– Ты, – Маргарита повернулась к нему, – пойдешь наверх. Найди Кая. Скажи ему, чтобы приготовил самое крепкое зелье, какое у него есть. Не для приманки. Для боя. Потому что следующая встреча будет последней. Для кого-то из нас.

Вельзевул мрачно кивнул, поняв, что отнекиваться бесполезно, и побрёл к выходу на улицу, коварно оставляя за собой шлейф дешёвого табачного дыма.

Ганс и Маргарита остались одни в подземном переходе. Мимо них проходили ночные пассажиры – пьяницы, бродяги, парочки в поисках уединения. Никто не смотрел на них. Они были просто частью пейзажа.

– Ты готов? – спросила Маргарита, глядя на него своими пронзительными глазами. – Он уже не тот несчастный мальчик. Он – бомба с часовым механизмом.

Ганс посмотрел на свои руки. Они снова не дрожали.

– Я был мертв долгие годы. Все, что происходит сейчас – уже бонус. Да, я готов.

Он почувствовал тонкую, как паутина, нить, тянущуюся куда-то вглубь города. Нить, сотканную из его собственной тоски. Аник ждал. И они шли к нему.

Тень над городом сгущалась, и на этот раз источником её был не древний злодей, а юноша с лицом куклы и сердцем, в котором билась чужая, невыносимая боль. Игра приближалась к развязке.

Глава 8. Собор из тишины и костей

Нить боли вела их на восток, к промышленной окраине, где угасали последние огни цивилизации и начиналось царство забвения. Воздух здесь был густым, пропитанным кислотной пылью и запахом медленного распада.

И вот он, собор. Не готический исполин, а нечто более приземистое и зловещее – бывший заводской цех, чьи стены из красного кирпича почернели от времени и копоти. Окна были зияющими провалами, а вместо шпиля торчал ржавый каркас трубы, упирающийся в низкое, свинцовое небо. Местные называли это место «Костёлом», и не из-за святости, а потому что он стоял на старом чумном кладбище. Земля здесь была мягкой, податливой и знала вкус смерти.

– Он здесь, – тихо сказал Ганс, останавливаясь у массивных, сорванных с петель ворот. Та самая нить, что тянулась в его сознании, обрывалась где-то внутри. – Читает.

Маргарита кивнула, её лицо было напряжено. Она чувствовала не только боль, но и мощный, нарастающий поток магии, исходящий из здания. Древние знания из рукописи Мастера начинали оживать в руках нового владельца.

– Он не просто прячется. Он… эволюционирует, – прошептала она. – Будь готов ко всему.

Они вошли внутрь. Пространство цеха было огромным и пустым. Гигантские станки, похожие на скелеты доисторических чудовищ, застыли в немом крике. В центре, под самым куполом, где когда-то висел кран, падал с огромной высоты тонкий луч лунного света, пробивавшийся сквозь дыру в крыше. В этом луче, сидя на груде старых промышленных барабанов, как на троне, был Аник.

Он не выглядел испуганным или растерянным. Он выглядел… сосредоточенным. Открытая рукопись лежала у него на коленях, а его пальцы медленно водили по древним символам, будто считывая информацию на тактильном уровне. Его стеклянные глаза были закрыты.

– Он не читает глазами, – поняла Маргарита. – Впитывает знание напрямую, как губка.

Вдруг Аник поднял голову. Его глаза открылись. И в них больше не было пустоты. Теперь в них бушевала целая вселенная – хаотичная, полная чужих воспоминаний, обид, страданий и только что обретённой, невероятной силы.

– Ганс. Маргарита, – его голос звучал уже иначе. В нём появились глубина и резонанс, будто говорил не один человек, а хор. – Я ждал вас. Вы – часть уравнения. Ключевая переменная.

– Аник, отдай книгу, – сказала Маргарита, делая шаг вперёд. Её руки были сжаты в кулаки, по ладоням пробегали бледные искры магии. – Тебе не справиться с этой силой. Она сожжёт тебя изнутри.

– Сожжёт? – Аник улыбнулся, и это была самая жуткая улыбка, которую они когда-либо видели. – Она уже жжёт. Но это приятное тепло. Как первый глоток виски после долгой зимы. Я наконец-то понимаю, кто я.

– И кто же? – спросил Ганс, чувствуя, как знакомая тоска внутри него отзывается на зов Аника.

– Я – квинтэссенция, – просто сказал Аник. – Сумма всех болей, которые собрал Доктор. Я – плавильный тигель. И эта книга… Она дала мне формулу. Не чтобы быть чьим-то инструментом. А чтобы создать новый мир. Мир, где боль – не наказание, а основа мироздания. Энергия. Валюта.

Он медленно поднялся. Воздух вокруг него задрожал, заколебался. Тени от станков ожили и поползли по стенам, принимая уродливые, изломанные формы.

– Он потерял рассудок, – констатировала Маргарита. – Знания Мастера свели его с ума.

– Нет, – возразил Аник, словно услышав её. – Я обрёл его. И я благодарен вам. Вы освободили меня. Теперь я сделаю то же самое для вас. Я освобожу вас от вашей боли, Ганс. Заберу её. Всю. До последней капли. И она станет топливом для моего нового начала.

Ганс почувствовал ледяную хватку на своей душе. Это была не метафора. Невидимые щупальца силы Аника впивались в него, пытаясь вытянуть наружу все, что делало его Гансом – всю скорбь по Джулии, все отчаяние, все годы страданий.

– Нет! – крикнул он, падая на колени. Это было больнее, чем любая физическая пытка.

Маргарита бросилась между ними, подняв руки. Защитный барьер из бледного света вспыхнул в воздухе, но под напором силы Аника он тут же затрещал.

– Ты не понимаешь, что творишь! – крикнула она ему. – Ты уничтожишь его!

– Я освобожу его! – голос Аника гремел под сводами цеха. – Освобожу от бремени! А потом… Потом освобожу и весь этот город. Превращу его в идеальный мир. В мир без иллюзий счастья. В мир чистой, прекрасной, животворящей боли!

В этот момент с грохотом распахнулись вторые ворота цеха. На пороге, запыхавшийся и злой, стоял Вельзевул. В одной руке он держал дымящийся термос, в другой – увесистый молоток, позаимствованный бог знает где.

– Держите! Горячительный коктейль от Кая! – проревел он, швыряя термос в сторону Маргариты. – А это… Это лично от меня!

И он изо всех сил запустил молоток в Аника.

Это была не атака, способная нанести вред, но идеальная диверсия. Молоток, пролетев через луч света, врезался в груду барабанов рядом с Аником. Металл загремел, рукопись подпрыгнула и упала на пол. Концентрация Аника на мгновение дрогнула.

Этой секунды хватило Маргарите. Она поймала термос, открутила крышку и выпила зелье залпом. Её глаза вспыхнули ослепительно-белым светом.

– Ганс! – крикнула она. – Его сердце! Шов! Это не метафора! Это – физический артефакт, ядро, которое вшил в него Пожиратель! Найди его!

Ганс, освободившись от ледяной хватки, поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Аника. И в этом взгляде он увидел не вселенскую боль, а крошечную, испуганную точку – ту самую, что была в телефонной будке, в баре, в глазах того, кто боится быть разобранным на запчасти.

И Ганс понял. Он не должен был забрать свою боль. Он должен был вернуть Анику его собственную. Не сумму чужих страданий, а его личный, единственный и самый главный страх.

– Ты боишься быть никем, – тихо, но четко сказал Ганс, поднимаясь на ноги. Он не шёл на Аника. Он просто стоял.

– Ты боишься, что если я заберу свою боль обратно, ты снова станешь пустотой. Игрушкой.

Аник замер. Его уверенность дала трещину. В его глазах мелькнула паника.

– Нет… Я… Я больше, чем это…

– Нет, – мягко, почти по-отечески, сказал Ганс. – Ты – мальчик, который боится темноты. И это нормально. Это и делает тебя живым.

Он протянул руку. Не для атаки. А для того, чтобы принять обратно то, что ему принадлежало. Свою боль. Свою историю. Свою жизнь.

И Аник, сражённый этой простой, человеческой правдой, отступил. Монстр исчез, и на его месте снова стоял потерянный, напуганный юноша.

В этот момент Маргарита нанесла удар. Но не по Анику. Светящимся клинком своей воли она рассекла воздух и подцепила лежащую на полу рукопись, швырнув её к Вельзевулу.

– Уноси! – скомандовала она.

Чёрт, недолго думая, схватил книгу и пустился наутёк.