Глория Голд – Повесть о ненастоящем человеке (страница 8)

Глава 1. Кофе и чëрт

Свобода, как выяснилось, пахла не только солнечным светом и свежим кофе. Она отдавала ещё и стойким ароматом жареного лука, дешёвого табака и старого, не мытого годами дерева. Кафе «У последней черты» – а в народе попросту «Погибшая душа» – было тем самым местом, где заканчивались все пути и начинались… другие пути. Обычно ведущие в никуда.

Для Ганса оно стало странным подобием дома. Не потому, что было уютным. А потому, что было единственной константой в мире, который он разучился понимать.

У стойки, полируя до блеска старый бокал, стоял его хозяин – Кай, бармен-оборотень с лицом, на котором шрамы рассказывали истории покруче иных книг. Его волчья сущность угадывалась в плавности движений и в чуть желтоватом свечении глаз в полумраке.

– Смотри-ка, живой, – хриплым басом проворчал Кай, увидев Ганса. – Думал, твоя «свобода» заключается в том, чтобы больше не маячить у меня под боком. Кофе?

– Да, – Ганс опустился на табурет, чувствуя, как тяжесть веков давит на плечи с новой силой. Освобождение от проклятия не отменило привычки к бодрящему яду.

– Смотри-ка, опять ты, – раздался новый, знакомо-циничный голос. Из-за угла, с томиком Кафки в руках, появился Вельзевул. Черт-циник был облачён в подозрительно модный пиджак, но его рога всё так же неловко растопыривались, цепляясь за абажур. – Уже неделю как свободен, а вид, прости господи, как у грешника на исповеди после пятницы. Не научился ещё отдыхать?

– Отдых – это когда не нужно никого спасать по ночам? – уточнил Ганс, делая глоток горького кофе.

– Отдых – это когда ты можешь позволить себе полную, тотальную, прекрасную безответственность, – поправил его Вельзевул, заказывая себе виски. – А ты, я смотрю, опять в тоске увяз. Как будто Пожиратель вернулся и сел тебе на шею.

Дверь в кафе со скрипом открылась, впустив порцию холодного воздуха и Маргариту. Она сбросила с плеч лёгкий плащ, под которым угадывался привычный тёмный наряд. Её появление всегда было тихим, но заметным – как падение звезды на безлюдном поле.

– Разливайте по рюмкам ностальгию, – объявил Вельзевул. – Наше привидение с миссией вернулось.

– Вельзевул, твой язык острее, чем полагается даже черту, – парировала Маргарита, садясь рядом с Гансом. Её взгляд скользнул по его лицу, считывая больше, чем он был готов показать. – Все хорошо?

– Отлично, – буркнул Ганс. – Просто не знаю, что делать с утрами, которые не сменяются кошмаром.

– Наслаждайся, – посоветовал Вельзевул. – Скушай блинчик. Посмотри сериал. Заведи кота. Хотя коты, между прочим, создания эгоистичные и крайне неблагодарные. Говорю, как специалист по сущностям.

Внезапно Кай, молча наблюдавший за ними, нахмурился. Его звериные ноздри дрогнули, вдыхая воздух.

– Чувствую, пахнет скверной, – тихо произнёс он. – Не городской. Другой. Старой.

Все замолкли. Ганс инстинктивно выпрямился, по телу пробежала знакомая дрожь – мышечная память, оставшаяся от веков борьбы.

– Что? Опять? – вздохнул Вельзевул, с тоской глядя на недопитый виски. – Я всего одну неделю как в отпуске! Неужели в этом городе больше некому заниматься ерундой?

Маргарита не отрывала взгляда от Ганса.

– Проклятие закончилось. Но город – нет. И его обитатели – тоже. Ты больше не обязан сражаться, Ганс.

– Я знаю, – ответил он. И это была правда. Он не был обязан.

Но когда из полумрака закутка кафе послышался тихий, прерывистый шёпот, и по стене поползла тень, не отбрасываемая ни одним предметом, его рука сама потянулась к пустому месту у пояса, где веками висел меч.

Он был свободен. Но город, похоже, не был свободен от него.

Глава 2. Протокол о намерениях

Тень на стене не набрасывалась. Она колыхалась, как полог старой шторы, и шёпот, исходивший из неё, был похож на звук перетираемых друг о друга сухих листьев.

– Гансссс… По-прежнему-бодрссствуешь… – прошипела тень.

Вельзевул тяжело вздохнул и отхлебнул виски.

– Ну вот, знакомые. И как они тебя находят? Я что, должен каждый раз рассылать оповещения по астральной почте? «Дорогие твари, Ганс сменил прописку, более не является движимым имуществом Проклятия, все вопросы к нему лично»?

– Заткнись, – беззлобно бросил Кай, не отрывая взгляда от тени. Его руки были расслаблены, но Ганс знал – под стойкой лежит увесистое дубище из корня ясеня, которое Кай ласково называл «Убедитель».

Маргарита встала, её фигура оказалась между Гансом и тенью. Не защищая, а скорее… изучая.

– Что ты хочешь?

– Не-он… – проскрежетал шёпот. – Не-он посылает привет… Старый-знакомый… Говорит-ты-должен-помнить… Последнюю-ночь-перед-вечным-сно-ом.

Ганс нахмурился. В его памяти, этом огромном, запылённом архиве, ничего не шевельнулось.

– Я много чего не помню. Назови имя.

Тень заколебалась сильнее, её очертания поплыли.

– Имя-стерлось… Но-боль-осталась… Он-идет-за-своим… Говорит-ты-одолжил… На-вечность… А-вечность-кончилась…

– Одолжил? – Вельзевул поднял бровь. – Что ты мог одолжить, Ганс? У тебя веками не было ни гроша за душой. Если только… – его лицо внезапно стало серьёзным. – Неужели?

– Что? – спросил Ганс.

– Серьёзно, Ганс? – Вельзевул смотрел на него с неподдельным изумлением. – «Вечный сон»? Тебе это ничего не напоминает? Гигантский бордель с призрачными девами на Краю Сна? Ты же там… э… «проводил переговоры» с его хозяйкой, мадам Цицеей? И вроде бы даже что-то у неё просил?

Память Ганса отозвалась тупым, далёким уколом. Образ пышноволосой женщины в дымке, запах сонных трав, ощущение нереальности…

– Я… просил забытье. На одну ночь.

– Именно! – щёлкнул пальцами Вельзевул. – А в залог, поскольку душа твоя была уже в залоге у Проклятия, ты оставил… свою самую яркую, самую светлую память. Ту, что грела тебя в самые тёмные ночи. Похоже, мадам Цицея решила, что твой «вечный сон» наступил, и пора забирать свой долг навсегда. Но зачем-то посылает гонцов, вместо того чтобы явиться самой.

– Он-заберет-свое… – подтвердил шёпоток. – Он-уже-близко… С-ним-его-новые-дети… Дети-тишины…

С этими словами тень начала быстро блекнуть, словно её впитывала сама штукатурка.

– Стой! – резко сказал Ганс. – Какие дети? Что за «дети тишины»?

Но тень растаяла, оставив на стене лишь влажное пятно, медленно стекающее на пол. Шёпот оборвался.

В баре наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

– Новые дети, – мрачно прошептала Маргарита. – Он не просто хочет вернуть долг. Он создаёт нечто новое. И это «нечто» уже здесь.

Внезапно Вельзевул фыркнул.

– «Дети тишины». Звучит как название второсортной готической рок-группы. Надеюсь, они хоть на гитарах играть умеют. А то слушать очередные душераздирающие вопли скучно.

Кай налил Гансу ещё кофе, на этот раз крепче.

– Забудь. Память – она как старый друг. Иногда предаёт. Иногда забывает. А иногда… иногда её лучше не тревожить.

Ганс смотрел на влажное пятно на полу. Он не помнил, что оставил в залог. Какую именно память. Но теперь, когда ему о ней напомнили, он почувствовал в своей душе новую, странную пустоту. Не ту, обширную, что осталась после Пожирателя. А маленькую, острую, как укол булавкой. И понимание, что за этой пустотой кто-то охотится, было куда неприятнее, чем любая открытая битва.

Он был свободен от прошлого. Но похоже, прошлое не было свободно от него. И оно выставило счёт. С процентами.

Глава 3. Танец с русалами

Влажное пятно на полу «Погибшей души» высохло, но оставило после себя невыносимую, звенящую тишину. Не внешнюю – в баре по-прежнему текли свои уютно-грязные звуки, – а внутреннюю. Та самая, острая пустота в душе Ганса теперь ныла, как незатянутая рана. Охота началась.

– «Дети тишины», – цинично растянул слова Вельзевул, разглядывая карту города, разложенную на столике из-под бочек. – Если я что-то и знаю о детях, так это то, что они шумные, пахучие и требуют постоянных вложений. Тишина – это дорогое удовольствие. Где бы её добыть в промышленных масштабах?

– В местах, где звук умер, – тихо сказала Маргарита. Она стояла у окна, глядя на тёмный канал, в который упиралась узкая улочка. – На дне. В заброшенных колодцах. В сердцах, которые перестали чувствовать.

– Лера, – внезапно произнёс Ганс. Все посмотрели на него. – Нимфа. Она знала все про долги и тёмные сделки. И про мадам Цицею. Где она сейчас?

Кай, полируя бокал, мотнул головой в сторону канала.

– Слышал, её видели у Старых Доков. Говорят, она «утешает» новых моряков. Тех, что понежнее. И повеселее тех призраков, с которыми имела дело раньше.

Старые Доки были не местом, а состоянием. Состоянием гниения, забвения и тоски. Воздух здесь был густым, как бульон, сваренный из тумана, болотного газа и отчаяния. Полусгнившие баржи, словно скелеты доисторических чудовищ, чернели на поверхности чёрной, маслянистой воды.

Именно здесь их и ждали.

Сначала послышалось пение. Не томное и завлекающее, как у морских дев, а хриплое, горловое, полное какой-то дикой, нечеловеческой ярости. Оно не соблазняло. Оно ошеломляло, как удар дубиной по голове.

Из воды, одна за другой, стали подниматься фигуры. Это и были русалы. Но никаких девичьих хвостов и ракушек в волосах. Сухощавые, мускулистые торсы, покрытые зеленоватой, чешуйчатой кожей. Нижняя часть тела больше напоминала конечности гигантских лягушек. Их лица были искажены вечной злобой, а рты, полные острых, мелких зубов, были растянуты в беззвучном крике, из которого и лилась эта леденящая душу песня.