Глория Голд – Повесть о ненастоящем человеке (страница 4)

Глава 4. Тень в стеклянных глазах

Информация, принесённая Вельзевулом, висела в воздухе кафе тягучим сладковатым ядом. «Искусственный. Собранный из частей». Эти слова отзывались в Гансе странным эхом – не памятью, а чем-то глубже, на уровне инстинкта. Будто кто-то провёл ледяным пальцем по шраму на душе.

– Слабые места есть у всех, – проговорил он, и его голос прозвучал чужим, слишком спокойным. – Даже у призраков. Особенно у тех, кого собрали по кусочкам. Должна быть точка сборки. Шов.

Маргарита смотрела на него с нескрываемым интересом. В её глазах читалось одобрение – тот самый холодный блеск, который появляется у старого воина, когда новичок наконец-то понимает суть боя.

– Верно. И мы найдём этот шов. Но для этого его нужно выманить. Приманкой должна стать боль. Сильная, яркая, свежая. Та, на которую он приползёт, как муха на мёд.

Вельзевул мрачно хрюкнул, доедая свой сэндвич.

– Ну, с болью в этом городе проблем нет. Это как раз бесплатный ресурс. Вопрос – какую выбрать? И кто будет приманкой? Я, например, в жертвы не гожусь – у меня боль хроническая, гастритная, она никого не заинтересует.

– Приманкой буду я, – сказал Ганс.

Он не смотрел ни на кого, его взгляд был устремлён внутрь себя. Тысячи ночей, тысячи спасённых девушек… но он никогда не делал этого осознанно. Это был ритуал, проклятие, машина. Теперь же ему предстояло оседлать свою собственную тоску, сделать еë оружием.

– Я – то, что ему нужно. Ходячий памятник скорби. Нужно просто… усилить сигнал.

Кай, Кофейный Череп, молча кивнул и скрылся за своей барной стойкой. Послышался стук ступки, запах горьких трав и чего-то металлического. Через минуту он вернулся с маленькой фарфоровой чашкой, в которой дымилась чёрная, как дёготь, жидкость.

– Концентрат. Одна капля – и ты будешь светиться в их спектре, как новогодняя ёлка. Но будь осторожен, Ганс. Это не метафора. Ты станешь маяком не только для него. Вся нечисть округи почует тебя.

– Я готов, – Ганс взял чашку. Его рука не дрожала.

Местом действия стал заброшенный мост через промышленный канал – то самое место, где Ганс когда-то свёл счёты с жизнью. Вода внизу была чёрной и маслянистой, отражая ржавые балки и тусклый свет далёкого фонаря. Идеальная сцена для трагедии.

Ганс стоял у перил, спиной к ветру. Он выпил зелье Кая. Сначала ничего не произошло. А потом… мир изменился. Краски потускнели, звуки отступили. Зато он почувствовал каждый камень под ногами, каждый след отчаяния, впитавшийся в металл моста. И свою собственную боль – она поднялась из глубины, живая, дымящаяся рана. Он светился изнутри ледяным, фосфоресцирующим светом скорби.

Маргарита и Вельзевул наблюдали из тени арочной опоры.

– Бр-р-р, – поёжился черт. – Мне аж тошно стало. Как будто я съел просроченный ангельский нимб.

– Тише, – приказала Маргарита, не сводя глаз с Ганса. Её пальцы сжимали складки плаща.

Он пришёл не сразу. Сначала на мосту появились тени – бледные, размытые призраки самоубийц, привлечённые сиянием чужого горя. Они бесцельно кружили вокруг Ганса, словно мотыльки вокруг огня. Он игнорировал их.

И тогда из-за груды ржавых бочек вышел он. Аник.

Он был худым, почти прозрачным юношей в длинном пальто, слишком большом для него. Его лицо было красивым и абсолютно пустым, а глаза… глаза были как у куклы – стеклянные, не отражающие ничего. Но в них читался ненасытный, холодный интерес.

– Вы звали? – голос у Аника был мягким, без интонаций, как голос аудиогида.

Ганс медленно повернулся к нему.

– Я не звал. Я светил. И ты пришёл.

– Да, – просто согласился Аник. Он подошёл ближе, его взгляд скользил по Гансу, будто сканер, считывая данные.

– Ваш паттерн горя… он уникален. Многослойный. Старая боль, приглушённая новой. Доктор будет очень заинтересован.

– Где твой Доктор? – спросил Ганс, делая шаг вперёд.

Аник склонил голову набок, словно птица.

– Он везде. И нигде. Он наблюдает. А я… собираю. Ваша боль – редкий экземпляр. Почти вымерший вид.

В тот момент Ганс почувствовал нечто новое. Сквозь туман собственной тоски до него донеслось другое чувство – исходящее от Аника. Это не была боль. Это была… пустота. Абсолютная, космическая пустота. И в центре этой пустоты – тонкая, как паутина, нить, уходящая в темноту. Тот самый шов. Точка сборки.

– Он тебя не отпускает, да? – тихо сказал Ганс. – Ты и хочешь бы чувствовать, но не можешь. Потому что ты не целый.

На лице Аника впервые промелькнула тень эмоции. Что-то вроде смутного беспокойства.

– Я совершенен. Я создан для цели.

– Тебя создали из обрывков, – продолжал Ганс, наступая. Его собственное страдание стало щитом и мечом. – Ты собран из чужих воспоминаний, как Франкенштейн из мяса. И ты ненавидишь его за это. Глубоко внутри. Ты ненавидишь своего создателя.

Стеклянные глаза Аника сузились.

– Вы ничего не понимаете. Я – прогресс. Я – следующий шаг.

Он резко рванулся вперёд, и из рукава его пальца выскользнул длинный, тонкий скальпель, сверкавший в темноте фосфоресцирующим светом. Но Ганс был готов. Годы беспамятных скитаний отточили его рефлексы. Он уклонился от удара и схватил Аника за запястье. Кожа под его пальцами была холодной и неестественно гладкой, как пластик.

– Шов, – прошептал Ганс, глядя ему в глаза. – Я вижу его. Он на шее, под левым ухом.

Ужас, настоящий, животный ужас, исказил наконец маску Аника. Он зашипел, пытаясь вырваться, но Ганс не отпускал. В этот момент из тени вышла Маргарита. В её руке вспыхнул бледный свет.

– Довольно игр, – сказала она. – Пора возвращаться к хозяину. С пустыми руками. И с новостью, что его творение имеет изъян.

Она не стала наносить удар. Она просто провела рукой по воздуху перед лицом Аника, и в его стеклянных глазах поползли трещины – не физические, а ментальные. Иллюзия его собственного совершенства дала сбой.

С диким, нечеловеческим воплем Аник вырвался, отшатнулся и, спотыкаясь, побежал прочь по мосту, растворяясь в темноте.

Ганс тяжело дышал, чувствуя, как адское свечение внутри него медленно угасает.

– Он побежит к нему, – проговорил он. – Мы нашли нить.

Маргарита подошла к нему и молча положила руку ему на плечо. В её прикосновении была не похвала, а признание. Равный равному.

Вельзевул выполз из укрытия, бледный как полотно.

– Ну вы даёте! Что это было вообще?! Он же сейчас весь город поднимет!

– Именно на это и расчёт, – холодно ответила Маргарита, глядя в ту сторону, где скрылся Аник. – Теперь охотник станет добычей. И не гневаться будет Пожиратель. Бояться. Потому что мы тронули его самое дорогое творение. И показали ему, что оно – несовершенно.

Внизу, под мостом, чёрная вода канала плескалась о бетонные сваи, словно вторя её словам. Игра входила в решающую стадию.

Глава 5. Кукла с бьющимся сердцем

Аник бежал. Он не чувствовал под ногами шероховатого асфальта, не слышал воя ветра в ушах. Единственным ощущением был ледяной ком паники, застрявший в горле, и тонкий, визжащий звук – будто лопался перегретый провод. Это трещала его собственная психика, его безупречная программа, в которую вписали фатальную ошибку.

«Ты ненавидишь своего создателя»

Слова Ганса звенели в его памяти, как навязчивый мотив. Он не понимал ненависти. Доктор Пожиратель дал ему форму, цель, существование. Но сейчас, впервые, он почувствовал нечто иное – жгучую потребность доказать свою незаменимость. Не из страха наказания, а из-за нового, странного чувства – стыда за свою уязвимость.

Он прибежал в лоно города – заброшенную станцию метро «Постскриптум», что находилась глубоко под землёй, в месте, которого не было на официальных картах. Воздух здесь пах сыростью, ржавчиной и формальдегидом. В центре зала, освещённого тусклым светом керосиновых ламп, стоял Доктор.

Пожиратель был высок и худ до неестественности. Его длинные пальцы, похожие на бледных пауков, перебирали страницы книги, сшитой из кожи. На его лице – маске из воска и благородной седины – застыла вечная гримаса лёгкой задумчивости.

– Аник, – его голос был шелестом сухих листьев. – Ты вернулся. С пустыми руками. И с… испорченной оптикой.

Доктор поднял голову, и его глаза – два глубоких колодца, ведущие в никуда – уставились на юношу. Аник замер, чувствуя, как под этим взглядом трещины на его душе расширяются.

– Они… Они знали, – выдохнул Аник, его безэмоциональный голос дал трещину. – Они сказали… что я ненавижу тебя.

Пожиратель медленно отложил книгу.

– Интересно. Они пытаются играть в психоанализ с существом, у которого нет психики в их жалком понимании. Ты – инструмент, Аник. Искусный, тонкий. Но если инструмент затупился… его либо точат, либо выбрасывают.

Он сделал шаг вперёд. Аник невольно отпрянул.

– Я не затупился! – в его голосе впервые прозвучали нотки отчаяния. – Я могу исправиться! Дай мне ещё один шанс! Я принесу тебе его боль, я вырежу её живьём!

– Они уже сыграли на твоей уязвимости, мой мальчик, – Пожиратель покачал головой с видом разочарованного хирурга. – Ты стал предсказуем. А предсказуемый инструмент опасен для своего владельца.

Длинные пальцы Доктора потянулись к полке, где среди хирургических инструментов лежал новый, сияющий скальпель. В глазах Аника вспыхнул животный, неосознанный ужас. Не страх смерти – страх небытия, разборки на запчасти.

И в этот миг из тени, из-за груды ящиков с заспиртованными органами, раздался насмешливый, знакомый голос.