Глория Голд – Подражатели Таксидермиста (страница 5)

– Она идеальна, пока не дала сбой, – мрачно ответил Громов. – А сбой уже есть. Их первая работа была раскритикована. Ими пренебрегли. Они будут стараться сделать следующую лучше. Идеальнее. Чтобы их признали. Следующая жертва в списке – следователь прокуратуры. Нужно его предупредить, взять под охрану.

– Андрей Ильич, официально нас не подпустят. У нас нет полномочий, да и Дунаев…

– Я знаю. Поэтому сделаем неофициально. Найди этого следователя. Позвони ему анонимно. Скажи, что он в списке у маньяков. Пусть берёт отпуск, уезжает, усиливает охрану. Хоть как-то.

– Понял. А что с Морозовым?

– Он сейчас, наверное, не в своей квартире. У него есть мастерская. Где-то, где можно работать. Искать нужно заброшенные помещения. Гаражные кооперативы в том же Тушино, подвалы, бывшие заводы. Ищи по адресам его старых, закрытых дел. Он мог использовать конфискованные склады.

– Будет сделано. Семенов положил трубку и посмотрел на серые панельные дома Тушино. Где-то здесь, среди этого унылого бетона, человек, которого система выплюнула, учился превращать людей в кукол, руководствуясь указаниями какого-то безумного профессора и вдохновляясь ненавистью какого-то юного циника. Это была алхимия самого тёмного толка – трансмутация человеческой грязи в уродливое, но претендующее на вечность искусство.

А тем временем в своей квартире-музее Павел Игнатьевич Ловецкий получил по почте бандероль. Без обратного адреса. Внутри лежала фотография. Не цифровая распечатка, а чёрно-белый, слегка зернистый снимок, сделанный, судя по всему, старой «Сменой». На нём был запечатлен «участковый Греков» на скамейке, но снято это было не как доказательство, а как произведение. Ракурс низкий, свет падал сбоку, подчёркивая фактуру ткани плаща, блеск пуговиц, странное выражение лица. Это была не документалка, а почти что художественная фотография. На обороте снимка тем же каллиграфическим почерком, что и в «каталоге», было написано: «Экспонат №1. Серия «Правосудие». Объект: Homo sapiens corruptus servus. Состояние: стабилизировано. Ошибки в технике исполнения: см. приложенные записи. Для архива. К.» Ловецкий долго рассматривал снимок, держа его в тонких, дрожащих от возраста пальцах. Потом аккуратно положил в специальную папку с этикеткой «Современные эксперименты. Подвиды H. sapiens». Он не испытывал отвращения. Испытывал интерес. Его ученик работал. Пусть и с ошибками. Но процесс шёл. Социальные “насекомые” попадали в ловушку, препарировались и каталогизировались. Он, как учёный, наблюдал за экспериментом. И в каком-то смысле руководил им, внося коррективы. Он был не соучастником преступления. Он был научным руководителем диссертации на самую тёмную из возможных тем.

А в это время в маленькой съёмной комнатке в районе метро «Войковская», заваленной книгами по философии искусства, анархизма и журналами по современному искусству, Лика, та самая «Куратор», лихорадочно писала. Не манифест, а текст для будущего арт-критического эссе. «…работа «Вечный пост» бросает вызов не только институциональной слепоте, но и самому языку традиционного акционизма. Используя методологию, позаимствованную у трагического романтика Тишины, автор (авторы?) переносят фокус с абстрактного тела на тело социальное, на тело-функцию. Участковый здесь – не человек, а символ прогнившей системы правосудия, законсервированный в момент своего самого откровенного падения…» Она писала, закусив губу, её глаза горели. Она была тем, кто превращал грязное убийство в интеллектуальный концепт. Тем, кто будет продвигать это «творчество» в нужные круги, когда придёт время. Она видела себя не преступницей, а продюсером грядущей сенсации. Пока Морозов возился с кишками и кожей, а Ловецкий делал пометки в своих архивах, она готовила почву для их славы. Или бесславия. Но это было неважно. Важно было участие в создании истории. Её звонок Морозову был коротким.

– Видел отзывы? Нас назвали неумелыми.

– Хрен с ними, – прохрипел в трубку Морозов. – Второй будет лучше. Материал готов. Место присмотрел.

– Нужно быстрее. Наш «научный консультант» прислал поправки по швам. И… – она сделала паузу, – я думаю, для второго раза нужна более… публичная площадка. Не двор. Что-то, что увидят.

– Опасно, – буркнул Морозов.

– Знаю. Но иначе нас не заметят. Или заметят как клоунов. Ты же хочешь, чтобы он увидел? Чтобы Громов увидел, что мы не жалкие подражатели?

– Хочу, – после паузы ответил Морозов, и в его голосе послышалась та самая, давно копившаяся злоба. – Хочу, чтобы он сдох, глядя на это.

– Тогда слушай мой план… Так, в полной изоляции друг от друга, но соединённые общей, чудовищной идеей, три фигуры готовили свой второй акт. Они спешили. Их подгоняло пренебрежение системы и желание доказать – себе, Громову, миру – что они сила. Что наследие тишины не умерло. Оно просто сменило мастеров. И новые мастера были готовы пачкать руки в самой что ни на есть реальной грязи, чтобы создать своё вечное, уродливое зеркало для общества. А Громов, пока Семенов искал мастерскую и пытался предупредить вторую жертву, сидел в своём кабинете и смотрел на город за окном. Он знал, что часы тикают. Что триумвират ответит на его провокацию. И ответ будет громким. Оставалось только ждать, где грянет этот выстрел. И успеет ли он подставить свою грудь между пулей и очередной жертвой.

Глава 7. Публичная аутопсия

Второй выстрел прогремел не в спальном районе, а в самом сердце юридической Москвы – в здании одного из многочисленных арбитражных судов на Садовом кольце. Не внутри – на мраморной лестнице парадного входа. Тело обнаружили на рассвете дворники, счищавшие с ступеней мартовскую наледь. Судья арбитражного суда Вячеслав Коробов, известный в определённых кругах тем, что его решения всегда можно было «скорректировать» за соответствующий бонус, сидел на верхней ступеньке. Поза была почти торжественной: прямая спина, руки сложены на коленях, в одной – папка с делом, на обложке которого красовалась жирная печать «ИСК УДОВЛЕТВОРЕН». На голове – парик, не настоящий судейский, а театральный, белый, кудрявый, карикатурный. Лицо, обработанное на этот раз куда тщательнее, выражало не удивление, а глубочайшее, сосредоточенное лицемерие. Губы были поджаты, брови слегка приподняты, в уголках глаз застыла маска лже-сочувствия. Работа была на порядок лучше. Шов на шее, хоть и видимый, был ровным, аккуратным. Кожа имела более естественный оттенок – видимо, учли рекомендации «профессора». Но главным был не труп. Главным была инсталляция вокруг. На каждой ступеньке ниже сидели, стояли или лежали, прислонясь к перилам, десятки кукол. Барби, пупсы, советские куклы- младенцы. Все они были испачканы краской, имитирующей кровь, или грязью. У некоторых были оторваны конечности. Это была «публика» – аллегорические истцы и ответчики, «пострадавшие» от решений судьи. А у его ног лежала распечатанная на листе ватмана копия его банковского счёта с зарубежного офшора, с выделенными строчками крупных переводов. И новый манифест, отпечатанный тем же шрифтом: «Приговор №2. Подсудимый: Коробов В.Л., арбитражный судья. Преступление: Продажа Фемиды. Нанесение ущерба в особо крупных размерах (список дел прилагается). Приговор: Вечное председательство на суде совести. Перед лицом тех, кого продал. Серия: Правосудие. П.С. Чистота исполнения – дань Учителю. Грязь содержания – наша реальность. Учитесь отличать.» Это была не просто работа. Это был качественный скачок. От кустарного убийства – к сложной, многослойной инсталляции. От мести конкретному участковому – к публичному, символическому разоблачению целой системы. И явное указание на иерархию: «Учитель» (Ловецкий) и «исполнители» (они сами). Они бросали вызов уже не только системе, но и своему кумиру – Воронцову, заявляя о своём, «грязном» подходе. На этот раз тишины не было. К девяти утра у здания суда стояли толпы, работали все телеканалы, милиция еле сдерживала напор журналистов и зевак. Скандал был оглушительным. «Таксидермисты вернулись!» – кричали заголовки. «Новая серия убийств!» Система, которую Громов пытался спровоцировать на скрытую реакцию, получила плевок в самое лицо на всеобщем обозрении. Теперь молчать было нельзя. Полковник Дунаев вызвал Громова в свой кабинет, но на этот раз его лицо было не сердитым, а землисто-серым. На столе лежала служебная записка из ГУВД с грифом «Срочно».

– Сядь, – бросил Дунаев. – Ты был прав. Чёрт тебя дери, но ты был прав. Это они. И они… они стали умнее.

– Не умнее, – поправил Громов, чувствуя, как адреналин снова начинает будоражить кровь. – Смелее. И у них появился… режиссёр. Тот, кто ставит эту сцену. Раньше было только тело. Теперь – целый спектакль с реквизитом, символикой. Это работа не одного Морозова.

– Говори, что знаешь. Всё. Официально тебя прикомандировывают к оперативной группе уголовного розыска в качестве консультанта. Но главный – не ты. Понял? Ты советуешь, консультируешь.

– Понял, – кивнул Громов. Он и не надеялся на большее. Главное – быть внутри. Он изложил Дунаеву свою теорию о триумвирате: Морозов (исполнитель), Ловецкий (идеолог-технолог) и некий третий, «куратор» (сценарист и медиатор). Рассказал про пропавший том, про инструкции, про «каталог». Дунаев слушал, хмурясь.