Глория Голд – Подражатели Таксидермиста (страница 7)

– Сама шей, раз такая умная, – буркнул Морозов.

– Я создаю концепцию. Ты – воплощаешь. Следующий должен быть идеален. Это будет апогей.

Она приблизилась к свету, её глаза горели холодным, почти религиозным фанатизмом.

– Следующий – адвокат. Но не у здания суда. Его место – там, где закон становится товаром. За столом переговоров. На пиру. Мы устроим для него последний банкет.

Она описала план: заброшенный особняк эпохи модерна, бывший элитный клуб. Длинный стол, белая скатерть, нагло позаимствованные из комиссионок фарфор и хрусталь. Тело адвоката во главе стола. А вокруг – куклы в смокингах и вечерних платьях, его «благодарные клиенты». «Пир во время чумы правосудия», – заключила она.

– Это безумие, – хрипло сказал Морозов. – Нас поймают, как щенков.

– Нас найдут, – поправила его Лика. – Но найдут не нас. Найдут наше высказывание. А мы… мы станем его частью. Частью мифа.

Она ушла, оставив в цеху тяжёлое, гнетущее молчание. Морозов смотрел на свои залитые кровью и формалином руки, потом на бесстрастное лицо на столе. Никакого торжества. Никакого очищения. Только липкая, вязкая грязь, затягивающая всё глубже.

А Громов в это время, получив первые данные на Воронову, складывал пазл. Студентка-искусствовед. Фанатик Воронцова. Личная жизнь – пустота, вся энергия уходила в теорию. И где-то на пересечении её болезненных теорий, списка Ловецкого и разбитой жизни Аркадия Мельникова зародился этот монстр. Часы тикали. «Банкет» мог быть уже в стадии подготовки. Он должен был найти их мастерскую до того, как она станет их самым громким выставочным залом. У него теперь было имя «куратора» и история «жертвы». Оставалось найти точку, где теория встретилась с чужой болью, чтобы породить смерть.

Глава 9. Тень триумвирата

Аркадий Мельников нашёлся быстрее, чем ожидалось. Не в Москве, а в пригороде, в однокомнатной квартире ветхого барака, пахнущего нищетой и отчаянием. Его разыскали по старой прописке через знакомых участковых. Громов и Семенов приехали без сирен, на личной машине. Открыл дверь сам Мельников – человек лет пятидесяти, но выглядевший на все семьдесят. Седая щетина, впалые глаза, пальцы, желтые от табака. Он не удивился визиту милиции, лишь безразлично отступил, давая пройти.

Комната была капканом безнадёжности: облупившиеся обои, раскладушка, стол с пустой бутылкой водки и окурками в блюдце. Ни следов женщины, ни детей. Только пыль и тишина.

– Аркадий Сергеевич, – начал Громов, не садясь. – Мы расследуем серию убийств. Участкового Грекова, судьи Коробова. Их имена вам что-то говорят?

Мельников медленно поднял на него взгляд. В глубине потухших глаз что-то шевельнулось – не страх, а горькое, ядовитое узнавание.

– Греков… Коробов… – он хрипло рассмеялся, звук был похож на лязг ржавых петель. – Адвоката Шеина скоро добавите? Того, что за тридцать тысяч зелёных выгородил того ублюдка, который мою дочь…

Он замолчал, сглотнув ком. Семенов и Громов переглянулись. Бинго.

– Вашу дочь? – мягко спросил Семенов.

– Катю. Сбили нас на «Жигулях». Пьяный ублюдок, сын какого-то… ну, неважно. Греков дело замял. Штраф в пятьсот рублей выписал. Я к адвокату – Шеину. Он говорит: «Дело проигрышное, но если есть деньги…». Я продал последнее, гараж. Отдал ему. А он… он просто взял деньги и слился. Потом оказалось, он был в доле с тем, кто сбил. А Коробов – это когда я пытался через суд вернуть хоть что-то… он просто отклонил иск. Формальности, мол. – Мельников говорил монотонно, как заученный текст, от которого давно не осталось боли, только пепел. – Катя после аварии… не та стала. Ушла из дома. Говорят, в Питер уехала. Пять лет нет вестей. Жена от горя умерла. Вот и весь сказ.

Громов слушал, и картина складывалась в чудовищный, кристально ясный пазл. История не просто конкретной боли. История уничтожения человека системой, винтиками которой были те самые «подсудимые» в каталоге триумвирата. «Куратор» нашёл идеальную историю. Идеальную жертву системы. И её мстителей.

– Аркадий Сергеевич, – осторожно начал Громов. – К вам кто-нибудь обращался? Расспрашивал об этой истории? Молодой человек? Или девушка?

Мельников покачал головой.

– Кому я нужен? Кругом одни крысы. Только Лика иногда заходит.

Громов замер.

– Лика?

– Да. Соседка сверху. Девчонка. Студентка, кажется. Добрая. Иногда продукты приносит, чаем угощает. Слушает мои бредни. Говорит, я не один такой. Что система всех перемалывает. – Он махнул рукой. – Болтает, конечно. Но хоть слово живое услышишь.

Лика. Студентка. Соседка сверху. Громов почувствовал, как сердце учащённо забилось. Это был не призрак. Уже был конкретный адрес.

– Она дома сейчас?

– Кто её знает. Приезжает, уезжает. Но вещи её там, я почту забираю.

Громов поблагодарил Мельникова, оставил визитку, сказал позвонить, если что вспомнит или если Лика появится. Они вышли на улицу, в промозглый вечер.

– Проверяем верхнюю квартиру, – тихо сказал Громов. – Но осторожно. Без шума. Если она там – мы её спугнём, и она предупредит остальных.

Они поднялись по темной, скрипящей лестнице. Дверь квартиры №12 была обита дерматином, ни звонка, ни таблички. Семенов приложил ухо, потом покачал головой: тишина. Громов посмотрел на замочную скважину – простейший советский замок. Риск был огромен: незаконное проникновение могло похоронить всё дело, если они ничего не найдут. Но времени не было.

– Ломаем, – решил Громов. – Если там пусто – говорим, что был запах газа. Если нет… действуем по обстановке.

Семенов достал из кармана отмычку (пригодился навык, оставшийся с оперативной работы) и через минуту щёлкнул замком. Они вошли.

Квартира была студией, превращённой в гибрид спальни и рабочего кабинета. Стены завешаны репродукциями картин Фрэнсиса Бэкона, фотографиями перформансов 90-х, газетными вырезками о деле Таксидермиста. На столе – старенький компьютер, принтер, стопки книг по философии и искусствоведению. На полу – матрас, застеленный чёрным постельным бельём. И повсюду – эскизы. Десятки эскизов, сделанных карандашом и тушью. Эскизы «работ». Участковый на скамейке. Судья на лестнице. И новые, ещё не реализованные: адвокат за банкетным столом, окружённый куклами. Были там и другие наброски – фигуры в витринах, сложные инсталляции с зеркалами и проволокой. И везде – пометки на полях: «свет слева», «акцент на пустых глазах», «шов как шрам системы».

На отдельном листе, аккуратным почерком, был написан список. «Материалы для №4: белая скатерть (лен), фарфоровые тарелки (6 шт.), красное вино (имитация крови), папка с делом (ксерокс истца Мельникова А.С.)». Это был не просто список. Это был сценарий.

– Бинго, – прошептал Семенов, фотографируя всё на камеру. – Это она. Наш «Куратор».

Громов подошёл к столу, осторожно надев перчатки, открыл верхний ящик. Там лежали папки. В одной – распечатки переписки с ником «Энтомолог» (очевидно, Ловецкий) с обсуждением химических составов. В другой – финансовые отчёты: траты на материалы, на аренду (указан адрес цеха на окраине), на лекарства (седативные, миорелаксанты). И фотографии. Старые, потрёпанные фотографии из тома №4. Те самые, что пропали из архива. Их аккуратно вынули из дела и подшили здесь. Это было материальное доказательство.

Но самое главное лежало на самом виду – блокнот в кожаном переплёте. Дневник Лики. Громов открыл его на последней записи, датированной вчерашним числом.

«Морозов скулит. Боится. Не понимает величия момента. Профессор молчит, наблюдает. Я – единственная, кто видит картину целиком. Завтра начинаем сборку «Банкета». Место идеально. Заброшенный особняк на Остоженке. Сквозь разбитые витражи будет падать лунный свет. Это будет шедевр. Громов, наверное, уже в панике. Хочется, чтобы он увидел. Чтобы он понял, что мы – не тень. Мы – новый свет. Грязный, но честный. После «Банкета» нужно будет думать о финале. О большом финале. Триумвират должен завершить свою симфонию чем-то… грандиозным. Чтобы нас запомнили. Может, стоит рискнуть? Пригласить зрителей? Настоящих? Или… или сделать следующей работой самого Громова? Или его сына? Символично: сын охотника становится трофеем. Это была бы высшая точка. Нужно обдумать».

Громов прочитал и почувствовал, как кровь стынет в жилах. Они не просто планировали следующее убийство. Они думали о Саше. Его инстинкт не обманул. Он сложил блокнот в пакет – это была улика номер один.

– Забираем всё, что можно, – приказал он Семенову. – Компьютер, документы, фотографии. Но делаем это быстро и тихо. Потом ставим квартиру на наблюдение. Она должна вернуться.

Они работали молча, упаковывая улики в принесённые с собой сумки. Громов понимал, что действует на грани, но теперь у него был козырь – доказательства, связывающие Лику, Морозова и Ловецкого. С этим можно было идти к начальству и требовать санкции на задержание.

Они вышли из квартиры, стараясь не оставить следов. На улице Громов отдал Семенову сумки.

– Вези это к себе. Спрячь. Я еду к Дунаеву. Пора всё раскрывать. А ты возвращайся сюда и дежурь. Если она появится – берёшь. Только живой. Она нам нужна, чтобы выйти на Морозова и Ловецкого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.