Глория Голд – Подражатели Таксидермиста (страница 6)

– Доказательств на профессора ноль. На «куратора» – только описание продавца. На Морозова – только то, что он пропал. Это ничего не даст следователю.

– Даст направление, – настаивал Громов. – Нужно давить на Морозова. Искать его мастерскую. И отслеживать все разговоры в маргинальной арт-среде. Кто-то где-то обязательно начнёт обсуждать эту… инсталляцию, как искусство. Это будет наш след к «куратору». Дунаев тяжко вздохнул и дал добро на координацию с уголовным розыском. Выйдя из кабинета, Громов тут же позвонил Семенову, который уже был на месте преступления, затерявшись в толпе оперативников. – Капитан, что по второму номеру из «каталога»? Следователь прокуратуры? – В отпуск укатил в Сочи, как только получил мой анонимный звонок, – доложил Семенов. – Значит, они пропустили его. Перешли к третьему. Суду. Их список работает. Нужно срочно выходить на четвёртого и пятого. Кто они? – По списку… четвёртый – бывший начальник РУВД, покрывавший рэкет. Пятый… пятый – частный адвокат, известный тем, что за большие деньги «вытаскивал» явных преступников. – Предупреди их. Анонимно. Любым способом. И ищи связь между всеми жертвами в списке. Должна быть нить. Не просто «грязь». Что-то, что их объединяет в глазах «куратора».

Пока Семенов работал, Громов отправился на место новой «презентации». Лестница уже была оцеплена, тело увезли, но кукол-«зрителей» ещё не тронули. Он стоял и смотрел на это абсурдное зрелище: роскошное мраморное фойе суда, символ власти и порядка, осквернённое гротескным театром смерти. Его коллега из угрозыска, крепкий майор Ковалёв, подошёл к нему.

– Ну что, консультант? Видишь что-нибудь полезное? В его тоне звучала лёгкая насмешка. Громов её проигнорировал. – Вижу прогресс. Они учатся. Им помогает тот, кто знает толк в композиции. Это не просто убийство. Это сообщение. Вам нужно мониторить все арт-галереи, подпольные выставки, тематические форумы в интернете. Кто-то будет это обсуждать не как преступление, а как… художественный жест.

– Художественный жест? – Ковалёв фыркнул. – Да они просто уроды.

– Возможно. Но один из этих уродов – художник. И он жаждет признания. Найдите того, кто признаёт.

Громов знал, что его вряд ли послушают. Система мыслила категориями засад, опросов, отпечатков. А ему приходилось думать категориями эстетики, философии и больного тщеславия.

Он отъехал от суда и направился в сторону Ленинского проспекта. К Ловецкому. На этот раз без предупреждения. Старик открыл дверь, и на его лице не было ни удивления, ни страха. Было ожидание.

– Павел Игнатьевич, видели новости? – спросил Громов, переступая порог.

– Видел, – просто ответил Ловецкий, пропуская его внутрь. – Интересный экземпляр. Более сложная композиция. Уже не просто фиксация типажа, а попытка контекстуализации. Примитивная, но попытка.

– Вы знаете, что за этим стоит? – Громов смотрел ему прямо в глаза.

– Я знаю, что за этим стоит желание быть услышанным, – философски заметил старик.

– Кто-то прочёл работы Антона и решил, что может говорить на том же языке. Но язык исказил. Добавил… пафоса. Дешёвого символизма. Эти куклы… это слишком буквально.

– Буквально, но эффективно, – парировал Громов. – Их теперь все обсуждают. Они добились внимания.

– Внимания – да. Признания – нет. Их осудят, высмеют, будут бояться. Но не поймут. А Антона… Антона поняли бы, если бы дали шанс.

– Вы считаете, он заслуживал шанса?

– Я считаю, его искусство заслуживало изучения, а не тюрьмы. Но это уже из области этики. Я – морфолог. А вы, майор, похоже, снова ввязались в эту историю. Будьте осторожны. Эти… подражатели. Они непредсказуемы. У них нет внутреннего стержня, как у Антона. Они могут ударить куда угодно. В том числе и по тем, кто представляет для них угрозу.

Взгляд старика был пронзительным. Это было не предупреждение. Это была констатация. Ловецкий знал, что Громов в их списке. Возможно, даже не как жертва, а как главный приз.

Громов вышел, понимая, что игра в кошки-мышки перешла в новую фазу. Теперь мыши не прятались. Они вышли на сцену и отыграли свой второй акт на глазах у всего города.

И они явно готовили третий. А он, Громов, должен был успеть его сорвать. Но для этого ему нужно было сделать то, чего система делать не умела – думать как художник. Как безумный, тщеславный, ненавидящий весь мир художник. И это было самой страшной частью работы.

Глава 8. Куратор

Семёнов молча положил перед Громовым распечатку. Текст с доски «Artefakt» был длинным, вычурным, густо замешанным на терминах вроде «постмортальный акционизм» и «критическая таксидермия». Никнейм автора – «Куратор». Суть сводилась к восторженному разбору «работы» у здания арбитражного суда. Парик – «намёк на театр правосудия», куклы-истцы – «аллегория обесчеловеченных жертв системы». Вывод был категоричным: «Перед нами – не криминал, а манифест. Первое значимое высказывание в радикальном искусстве после эпохи Воронцова».

Громов читал медленно, впитывая не столько смыслы, сколько интонацию. Закончив, он отложил лист и уставился в одну точку.

– Ну? – не выдержал Семёнов.

– Посмотри, – Громов ткнул пальцем в текст. – Это не фанатик. Это объяснительная записка для будущих зрителей. Кто-то упаковывает убийство в теорию. Как куратор на вернисаже. Чувствуешь? Каждая запятая кричит: «Смотрите, какой я глубокий!»

– Криминальный пиар?

– Хуже. Создание легенды. Чтобы, когда найдут труп, обсуждали не «кто убил», а «что хотел сказать автор». Умная страховка. И очень женская, если вдуматься.

– Женская?

– Мужчина-одиночка либо молчалив, либо вещает манифесты в стиле «я – бог». А здесь – тотальная озабоченность восприятием. Построение нарратива. Эмоциональная окраска. Работа медиатора. В такой троице есть свой пиарщик. И здесь он… она. «Куратор» в прямом смысле.

Громов взял лист снова.

– Значит, она не скрывается. Она выставляет себя. Создаёт теорию под преступление. Готовит почву, чтобы их восприняли не как маньяков, а как художников-провокаторов. Это её защита. И её тщеславие. Но вот это… – его палец лег на строку: «…определённая боль конкретных людей». – Это не теория. Это ключ. Боль – реальная. И где-то еë исток. Но чтобы до неё добраться, нужно сначала сыграть в её игру.

Опергруппа билась над технологическими следами – фальшивые IP, анонимные прокси. Громов пошёл другим путём. Через своего знакомого «айтишника» Семёнов завёл на доске «Artefakt» аккаунт «Скептик» и опубликовал ответ на пост «Куратора»: «Весь пафос – оправдание обычного убийства. Никакого искусства. Трупы и куклы. Воронцов хоть красоту создавал. Эти – только грязь выставляют. И делают это неумело (швы кривые, композиция аляповата)».

Расчёт на уязвимость тщеславия сработал блестяще. Через два часа пришёл разгневанный ответ. Длинный, язвительный, полный сарказма. «Куратор» обвинял «Скептика» в ретроградстве и «буржуазном желании видеть в смерти только эстетику». Но в одном из абзацев, будто обронив в пылу полемики, он выдал главное: «…подлинное искусство всегда риск. Наши авторы идут на него, работая в условиях, которые вы, сидя в уютной комнатке, и представить не можете. Их мастерская – это антитеза стерильным залам музеев. Это настоящая жизнь. И настоящая смерть».

– «Их мастерская», – повторил Громов, глядя на распечатку. – Это уже не метафора. Это географическая привязка. Но она чует провокацию. Дальше слов не будет. Нужны глаза.

Наблюдение за интернет-кафе «Квант», откуда шли посты, вывели на девушку. Лика Воронова. Студентка-искусствовед. Одиночка. Для Семёнова это была пока лишь фамилия в отчёте. Для Громова – живое подтверждение его догадки. Портрет совпал.

Пока Семёнов вёл тихую разработку Вороновой, Громов вернулся к началу – к жертвам. Что связывало участкового Грекова и судью Коробова? Прямой служебной связи не было. Но Громов искал связь через их дела. Он утонул в архивах, сравнивая материалы, которые «провалил» Греков, с решениями, которые «продавал» Коробов. Это была работа на ощупь, в полной темноте. И он нащупал нить.

Дело о краже со склада. Потерпевший – индивидуальный предприниматель Аркадий Мельников. Греков, по версии обвинения, «завалил» расследование. Мельников разорился. Позже тот же Мельников пытался оспорить страховую выплату через арбитражный суд. Судья – Коробов. Решение – отказать. А вёл это дело, представляя интересы разорённого предпринимателя, частный адвокат. Тот самый, что был пятым в списке Ловецкого.

Все три нити – полиция, суд, адвокатура – сошлись в одной точке. В судьбе одного, конкретного человека. В его «конкретной боли». Воронцов создавал абстрактные архетипы. Его последователи, судя по всему, нашли себе живую, измождённую музу. Или же сама боль нашла своих «художников».

Громов приказал найти Аркадия Мельникова. Любой ценой и как можно быстрее.

Тем временем, в заброшенном цеху на окраине, «триумвират» готовился к следующему шагу. Четвёртое тело – бывший начальник РУВД – лежало на столе под лампочкой. Работа шла тяжело. Морозов молчал, сосредоточенно и злобно ковыряясь скальпелем в теле, будто вырезая из него свою собственную ярость. Лика стояла в тени, делая в блокноте быстрые, точные зарисовки. Её лицо было холодным и критичным.

– Он не должен выглядеть карикатурно, – сказала она, не глядя на Морозова. – Это не памфлет. Это памятник.