Глория Голд – Подражатели Таксидермиста (страница 4)

– Там был манифест, – напомнил Громов. – И метод. Тот самый метод.

– Метод могут скопировать по газетным статьям! – повысил голос Дунаев. – Тебя, Громов, это дело сломало. Я понимаю. Но ты должен двигаться дальше. У тебя своя работа, важная работа. Не лезь не в своё дело. Официального запроса от уголовного розыска нет. Расследованием занимаются они. Ты – нет. Понял? Громов молча смотрел на полковника. Он понял. Дунаев боялся. Боялся скандала, боялся, что его управление ввяжется в историю, которая испортит всем карьеру. Боялся призрака Таксидермиста, который мог снова вылезти на первые полосы.

– Понял, – наконец сказал он. – Но если будет второй случай?

– Тогда будем смотреть. А пока – займись своим прямыми обязанностями. У тебя же там девочка в Люблино до сих пор не найдена. Вот о чём думать надо. Громов вышел из кабинета, чувствуя знакомое ощущение стены. Система защищалась. Замыкалась в себе, предпочитая не видеть угрозу, чтобы не брать на себя ответственность. Он вернулся к себе, уставился на фотографию пропавшей девочки. Дунаев был по-своему прав. Её нужно было искать. Но и остановить зарождающегося монстра было необходимо. Он не мог сидеть сложа руки. Вечером, дома, за ужином, он был рассеянным. Анна заметила это сразу.

– Что-то случилось? – спросила она, убирая со стола тарелку супа, которого он почти не тронул. Саша делал уроки в своей комнате.

– Нашёл первого подражателя, – коротко сказал Громов. – Вернее, его работу.

Анна замерла с тарелкой в руках.

– Расскажи.

Он рассказал. Про участкового Грекова, про грубый шов, про манифест. Анна слушала, не перебивая, её лицо стало сосредоточенным, профессиональным. – «Наша реальность – грязь», – повторила она. – Это интересно. У Антона была утопия чистой формы. У этого… у этого нет утопии. Есть только констатация уродства и желание его законсервировать, выставить напоказ. Это более социально, более зло. И более опасно, потому что это может найти отклик у многих.

– У меня есть подозрения, кто может стоять за этим, – признался Громов. Он рассказал про Морозова и про профессора Ловецкого. Анна внимательно выслушала.

– Ловецкий… – она задумалась. – Я слышала это имя. Он публиковал статьи в узких научных журналах ещё в восьмидесятых. «Морфологические параллели в построении хитинового покрова насекомых и социальных иерархий». Что-то в этом роде. Он рассматривал социум как биологическую систему. Для него люди, наверное, действительно просто вид насекомых.

– А Морозов?

– Морозов – инструмент. Озлобленный, обделённый, с доступом к информации и, возможно, к некоторым ресурсам. Но ему нужен был бы толчок. Идея. Кто-то должен был принести ему эту идею, завернув в красивую обёртку «восстановления справедливости» или «продолжения дела гения».

– Третий, – кивнул Громов. – Молодой. Говорит об искусстве. Продавец в букинистическом описал его.

– «Куратор», – тихо сказала Анна. – Так они себя, наверное, и называют. Исполнитель, Идеолог, Куратор. Триединый монстр. Громову вдруг стало не по себе от точности её формулировок.

– Как их найти? Они наверняка осторожны.

– Они совершили ошибку, – сказала Анна. – Они начали диалог. Оставили манифест. Они ждут реакции. Не только от системы. От тебя, Андрей. Ты – главный оппонент их «Мастера». Тебе они и адресовали своё «он ошибался». Они хотят, чтобы ты увидел. Чтобы ты признал их правоту. Или вступил с ними в спор.

– Значит, нужно дать им реакцию, – понял Громов. – Но какую?

– Покажи, что ты их видишь. Но не так, как они хотят. Не как судью или зрителя. Как охотника. Сделай что-то, что выбьет их из колеи. Наруши их сценарий. В этот момент из комнаты вышел Саша. Он уже был в пижаме, с учебником по физике в руках.

– Пап, можно тебя спросить? – Конечно, сын. – Ты опять ловишь того… Таксидермиста? Громов и Анна переглянулись.

– Не его, – честно сказал Громов. – Но тех, кто пытается быть на него похожим. – Они опасны?

– Опасны. Но я их найду.

Саша кивнул, его лицо было серьёзным. – Они могут… они могут попробовать сделать что-то с тобой? Или… со мной? Потому что ты их ловишь? Вопрос повис в воздухе, острый и страшный в своей детской прямоте. Анна сделала шаг вперёд, но Громов остановил её взглядом.

– Они могут попробовать, – так же честно ответил он. – Но этого не случится. Потому что я теперь знаю, как они мыслят. И я буду готов. И ты, – он посмотрел сыну прямо в глаза, – ты должен быть осторожнее. Не ходи один в тёмное время. Всегда сообщай, где ты. Договорились?

– Договорились, – Саша кивнул, и в его глазах читалась не детская трусость, а решимость взрослого человека, который понимает правила игры. После того как Саша ушёл спать, Громов сказал Анне:

– Он прав. Они могут ударить по нему. Чтобы добраться до меня. Чтобы создать «высший символ» – сын охотника, превращённый в экспонат.

– Мы его защитим, – твёрдо сказала Анна.

– Но лучшая защита – найти их первыми.

На следующее утро Громов, игнорируя запрет Дунаева, сделал то, о чём говорила Анна. Он позвонил своему знакомому, оставшемуся в уголовном розыске, и попросил передать кое-что в оперативные сводки, которые читаются на всех утренних планерках. Неофициально. Всего пару строк. «По факту убийства участкового уполномоченного Грекова. Оперативная информация: исполнители – группа лиц, использующая методы, сходные с делом «Таксидермист». Работают неумело, с грубыми ошибками. Рассматриваются как несерьёзные подражатели, не представляющие такой же угрозы, как оригинал. Основная версия – бытовой мотив под прикрытием».

Суть была ясна: система вас видит, но не считает серьёзной угрозой. Вы – жалкие копии. Это должно было задеть их самолюбие. Вывести из равновесия. Заставить совершить ошибку, поторопиться со следующим «приговором», чтобы доказать свою значимость. А Громов в это время связался с Семеновым и дал ему новое задание: найти связь. Между Морозовым и букинистическим магазином. Между Ловецким и кем-либо из молодых радикалов от искусства. Между всем этим и пропавшим томом. Он чувствовал, что время работает против него. Триумвират, оскорблённый его публичным снисхождением, не станет ждать. Они ответят. И следующая их работа будет более дерзкой, более «идеальной», чтобы доказать, что они не «неумелые подражатели». Охота приняла странный характер: он провоцировал зверя на выход из тени, сам оставаясь в ней. И теперь всё зависело от того, кто первым дрогнет.

Глава 6. Наследие для ученика

Бывшая служебная квартира Морозова в Тушино оказалась захламлённой берлогой. Запах плесени, старого табака и чего-то кислого – то ли прокисших щей, то ли перегара – ударил в нос Семенову, когда хозяйка, пожилая, испуганная женщина, впустила его в прихожую. Она была тёткой Морозова, и на все вопросы о племяннике только качала головой и причитала: «Пропил всё, родимый, пропил карьеру… Не появляется, денег только шлёт иногда, откуда – не знаю…» Семенов, предъявив удостоверение, но без обыска, прошёлся по комнатам. Обыск ничего бы не дал – здесь было лишь запустение. Грязная посуда в раковине, пустые бутылки из-под портвейна в углу, заляпанный жиром телевизор. Ни намёка на лабораторию, инструменты, химикаты. Эта квартира была местом падения, а не возрождения. Морозов здесь не творил – здесь он умирал. Но в углу спальни, под кроватью, Семенов нашёл картонную коробку. В ней, среди старых газет и пустых пачек от сигарет, лежали две вещи. Первая – потрёпанная, самодельно переплетённая папка. На обложке каллиграфическим, не морозовским почерком было выведено: «Каталог. Серия «Правосудие». Проекты и описания». Внутри – распечатанные на принтере страницы с биографиями, фотографиями, служебными характеристиками. Список из пяти имён. Участковый Греков был первым. Вторым значилась фамилия следователя из прокуратуры, известного своими «заказными» делами в лихие 90-е. Третьим – фамилия судьи. К каждому – список «прегрешений», выдержки из жалоб, газетных статей. Это был не эмоциональный памфлет, а холодный, почти судебный обвинительный акт. Вторая находка была ещё страннее. Конверт. На нём не было адреса, только рукописная фраза: «Для ученика. Основа – в чистоте. Содержимое – в грязи. Первый урок: шов – это граница миров. Делай аккуратнее». Внутри лежала фотокопия страницы из старого учебника по зоологической таксидермии 50-х годов. На полях – аккуратные пометки другим почерком: «См. состав №3 для кожи млекопитающих. Для человеческой дермы – увеличить долю глицерина. Инъекции в мышцы лица проводить до полного отвердения состава №2». Это были инструкции. Чёткие, профессиональные, адаптированные под человеческий материал. Ученик. Учитель. Семенов сфотографировал всё на свой фотоаппарат, положил обратно и вышел. В машине он позвонил Громову.

– Нашёл базу. У Морозова есть «каталог» жертв. И инструкции от… кого-то. Его называют «учеником». Почерк в пометках старый, академический.

– Ловецкий, – без тени сомнения сказал Громов. – Он передаёт знания. А Морозов – его руки. Но кто собрал этот «каталог»? Кто нашёл компромат, систематизировал? Не Морозов, он на это не способен. И не Ловецкий – он выше «грязи», он занят формой. – Третий, – заключил Семенов. – «Куратор». Он собирает материал. Находит «грязных» людей. Предоставляет их Морозову для «очистки». А Ловецкий обеспечивает технологию. Идеальная симбиотическая система.