Глория Голд – Матильда Кшесинская (страница 3)

И наконец – он.

Наследник. Цесаревич Николай Александрович.

Матильда видела его раньше, издалека, на парадных спектаклях в Мариинском. Но тогда она была просто одной из многих, затерянной в кордебалете, и не смела поднять глаз. Теперь же, стоя за кулисой в ожидании своего выхода, она могла рассмотреть его.

Он был невысок – ниже отца почти на голову. Стройный, даже хрупкий на фоне могучего государя. Светлые волосы аккуратно зачёсаны, небольшая бородка, ещё по-юношески редкая. Но главным были его глаза. Большие, серо-голубые, с тем выражением, которое Матильда не сразу смогла определить. Позже она поймёт: это была застенчивость. Почти болезненная, невероятная для человека, которому суждено повелевать шестой частью суши.

Он сел в кресло, чуть отодвинувшись в тень, словно хотел стать незаметным. Его пальцы нервно теребили край перчатки. Матильда заметила это движение – и вдруг почувствовала странную, неожиданную нежность. Он боялся. Так же, как она, а может быть, даже больше.

Экзамен начался.

Воспитанницы выходили одна за другой. Кто-то танцевал чисто, но холодно, другие путали движения и краснели до корней волос. Кто-то, напротив, держался уверенно и даже дерзко. Матильда следила за ними краем глаза, но мысли её были уже там – на сцене, в том моменте, когда объявят её имя.

И вот объявили.

– Воспитанница Кшесинская. Па-де-де из балета «Тщетная предосторожность».

Она вышла на середину зала. Остановилась. Подняла голову. Встретилась взглядом с государем – и обмерла.

Александр III смотрел на неё в упор. Не как на воспитанницу, на девочку, не как на одну из многих. Он смотрел оценивающе, тяжело, словно взвешивал на невидимых весах. Матильда почувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Но тут же, почти инстинктивно, она сделала то, чему её учили годами: выпрямила спину, развернула плечи, подняла подбородок. И улыбнулась, не заискивающе, не подобострастно – а так, как улыбается артистка, знающая себе цену.

Государь чуть заметно кивнул. Не ей – скорее, собственным мыслям.

Зазвучала музыка.

Она танцевала так, как не танцевала никогда прежде. Всё, что копилось годами – часы у станка, боль в стопах, бессонные ночи, зависть товарок, строгость педагогов, – всё выплеснулось в эти несколько минут. Она не думала о технике – техника стала частью её самой. Она просто жила в музыке, дышала ею, растворялась в ней без остатка.

Когда она закончила, в зале на мгновение повисла тишина. А потом – аплодисменты. Не вежливые и дежурные, а настоящие, горячие. Государь хлопал первым – и хлопал громко, от души, не сдерживаясь. Императрица улыбалась и что-то говорила ему, наклонившись к уху. Наследник... смотрел на неё, и в его глазах она прочитала то, от чего замерло сердце.

Восхищение. Неподдельное, мальчишеское, совершенно неприкрытое.

После официальной части был ужин. Дирекция училища накрыла столы в соседнем зале – скромно, но достойно. Выпускницы, ещё раскрасневшиеся после выступлений, чинно сидели вдоль стен, не смея притронуться к угощению раньше высочайших гостей.

Матильда стояла у окна, пытаясь отдышаться. Сердце всё ещё колотилось как бешеное, хотя после выступления прошло уже полчаса. Она смотрела на падающий за стеклом снег и думала о том, что сейчас произойдёт самое страшное – её представят государю. Этого требовал этикет: лучшие выпускницы должны были подойти к императорской семье и получить несколько слов высочайшего одобрения.

Она ждала и дождалась.

– Кшесинская!

Голос директора училища прозвучал неожиданно громко. Матильда вздрогнула, обернулась и увидела, что государь уже идёт к ней. Сам, без свиты, без церемоний – просто идёт через зал, и все расступаются перед ним, как вода перед носом корабля.

Она присела в реверансе, чувствуя, как дрожат колени.

– Встаньте, мадемуазель.

Голос у него был низкий, рокочущий, с лёгкой хрипотцой. Совсем не такой, каким она его представляла.

Она выпрямилась и подняла глаза. Государь смотрел на неё сверху вниз – он был огромен, – но во взгляде его не было ни снисходительности, ни холодности. Скорее, что-то отеческое, почти тёплое.

– Вы танцевали прекрасно, – сказал он. – Я вижу в вас будущую славу нашего балета.

– Благодарю, Ваше Императорское Величество, – прошептала она. Голос предательски дрогнул.

Государь чуть усмехнулся в усы – кажется, её волнение его забавляло. Потом повернулся, сделал знак рукой, и из-за его спины, словно по волшебству, возник наследник.

– Позвольте представить вам моего сына, – сказал Александр III. – Николай Александрович. Он тоже ваш поклонник.

Матильда перевела взгляд на цесаревича. Он стоял перед ней – смущённый, розовеющий, не знающий, куда деть руки. Она вдруг поняла, что он боится её едва ли не больше, чем она – его отца. Это было так неожиданно, так по-человечески трогательно, что её собственный страх отступил.

– Я счастлив познакомиться с вами, – проговорил Николай. Голос у него был тихий, мягкий, с едва заметной картавинкой.

– И я, Ваше Императорское Высочество, – ответила она и, сама не зная почему, улыбнулась. Не дежурной и заученной улыбкой – а просто улыбнулась, как улыбаются знакомому, с которым вдруг встретились в неожиданном месте.

Государь, наблюдавший за ними, снова усмехнулся. Потом повернулся к сыну и сказал – громко, так, что слышали все вокруг:

– Смотри, Ники, не будь слишком скучен.

И, не дожидаясь ответа, отошёл к другим воспитанницам.

Они остались вдвоём. Стояли и молчали, не зная, что говорить. Вокруг шумел зал, звенели бокалы, звучали голоса – но для них обоих всё это вдруг отодвинулось куда-то далеко, словно между ними и остальным миром опустилась невидимая завеса.

– Вы правда очень хорошо танцевали, – сказал он наконец. – Я никогда не видел ничего подобного.

– Вы слишком добры, Ваше Высочество.

– Нет, – он покачал головой, и в этом жесте было что-то очень серьёзное, почти упрямое. – Я говорю то, что думаю. Я не умею льстить и отец говорит, это мой недостаток.

Она невольно рассмеялась – и тут же испугалась, что смех прозвучал неуместно. Но он, кажется, не обиделся. Напротив – улыбнулся в ответ, и улыбка эта совершенно преобразила его лицо. Из застенчивого, скованного юноши он вдруг стал почти красивым.

– Вы будете танцевать в Мариинском? – спросил он.

– Если меня примут.

– Примут, – сказал он с уверенностью, которая её поразила. – Я в этом не сомневаюсь.

Они проговорили ещё несколько минут. О чём – потом она не могла вспомнить, как ни силилась. О погоде, Петербурге, о том, что весна в этом году запаздывает. Пустые, ничего не значащие слова, но за ними стояло другое – то, что не выскажешь вслух. Ощущение, что между ними протянулась нить. Тонкая, почти невидимая, но уже существующая.

Когда императорская семья покидала зал, наследник на мгновение задержался в дверях. Обернулся. Нашёл её глазами в толпе воспитанниц. И чуть заметно кивнул – не как цесаревич и будущий император, а как человек, который прощается со своей знакомой и надеется на новую встречу.

Матильда стояла, не в силах пошевелиться. Внутри всё звенело. Она не знала, что будет дальше. Не знала, увидит ли его снова. Но одно знала точно: этот вечер изменил всё.

За окнами падал снег, мартовский и колючий. Он шёл и шёл, укрывая Петербург белым саваном, и казалось, что зима никогда не кончится, но в воздухе уже пахло весной. Тонко, едва уловимо – но пахло.

Глава третья. Красное Село

Она ждала.

Это было новое, непривычное состояние. Раньше её жизнь подчинялась простому и ясному ритму: репетиция, урок, спектакль, сон. День за днём, месяц за месяцем – бесконечная, но такая родная карусель. Теперь же между привычными точками расписания возникло нечто третье – ожидание. Оно заполняло пустоты, просачивалось в сны, заставляло вздрагивать от каждого стука входной двери.

После выпускного экзамена прошло три недели. Три бесконечно долгих недели, в течение которых Матильда успела сто раз передумать всё, что можно передумать. Он не придёт, забыл её. Он просто выполнил волю отца, подошёл, сказал несколько вежливых слов – и тут же выбросил из головы. Кто она такая? Балерина. Одна из многих. А он – наследник престола, будущий император, человек, за которого борются лучшие невесты Европы.

Она убеждала себя в этом днём. А ночью лежала без сна и вспоминала его глаза. То, как он смотрел на неё – не на балерину, выпускницу и дочь Феликса Кшесинского, а просто на неё.

В середине апреля пришло известие, которое заставило сердце биться чаще. Её, вчерашнюю выпускницу, включили в труппу летнего Красносельского театра. Это была большая честь – обычно молодых артисток не сразу допускали до выступлений перед двором и гвардией. Матильда понимала: без чьего-то покровительства здесь не обошлось. Но чьего? Отца? Дирекции? Или...

Она запретила себе думать об этом. Просто собрала вещи и в конце мая отправилась в Красное Село.

Это место ничем не походило на Петербург. Вместо гранитных набережных – пыльные просёлочные дороги. Вместо величественных дворцов – деревянные домики с мезонинами, увитые плющом и диким виноградом. Вместо чопорной светской публики – молодые офицеры в белых кителях, громко смеющиеся, пахнущие конским потом и дорогим одеколоном. Здесь дышалось легче. Здесь всё было проще, свободнее, живее.