Глория Голд – Матильда Кшесинская (страница 2)

Он примчался обратно, бледный, с безумными глазами. Обегал все гримёрки, все закоулки – нет нигде. Уже представлял самое страшное. А девочка сидела в той самой ложе, закутавшись в шаль, и спокойно наблюдала, как рабочие сцены меняют декорации к вечернему спектаклю. Она даже не заметила, что прошло несколько часов. Услышав шаги отца, она не обрадовалась, не бросилась навстречу – а, наоборот, забилась поглубже под кресло. Не из страха, а из надежды, что её не найдут и она останется на вечерний спектакль.

Феликс Иванович потом рассказывал эту историю друзьям, и все смеялись. Но сам он, кажется, в тот день понял что-то важное про свою младшую дочь. Что-то, что отличало её от других детей. Не просто любовь к театру – а полное, абсолютное растворение в нём. Готовность жить этой жизнью и никакой другой.

Когда Мале исполнилось восемь, вопрос о будущем даже не обсуждался. Императорское театральное училище. Лучшая балетная школа империи, а может быть, и всей Европы. Старшая сестра Юлия уже училась там, брат Иосиф – тоже. Маля стала третьей.

Училище располагалось на Театральной улице, в нескольких минутах ходьбы от Мариинского театра. Массивное здание с высокими окнами и длинными, гулко звучащими коридорами. Пахло здесь не так, как за кулисами, – больше воском, щами из столовой и какой-то особенной, казённой сыростью. Воспитанницы носили форменные платья, вставали по звонку, ели по расписанию, молились хором. Всё было строго, почти по-монастырски.

Но Малю тяготило не это, а другое: родители выхлопотали для неё особое разрешение жить дома. Она была слишком мала, слишком домашняя, слишком непривычная к казарменному быту. И пока другие девочки спали в общих дортуарах, Маля каждый вечер возвращалась на Английский проспект, в тёплую, уютную квартиру, где пахло отцовским табаком и мамиными пирогами.

С одной стороны – это была привилегия, но с другой стороны она долго чувствовала себя чужой среди воспитанниц. Те жили вместе, дружили, ссорились, делили радости и горести, а она приходила и уходила. Её не дразнили, но и не принимали до конца. Она была «домашней девочкой», «папенькиной дочкой» и это её злило.

Именно тогда, в училище, у неё начал формироваться характер. Упрямый, несгибаемый, почти мужской. Она решила: пусть она и живёт дома, пусть её считают белой вороной, но она всё равно будет лучшей. Она докажет всем и каждому, что место под софитами принадлежит ей по праву.

Педагоги это заметили быстро. Екатерина Вазем, сухая, строгая, с вечно поджатыми губами, выделяла её среди других учениц. Не хвалила, нет, Вазем вообще редко кого хвалила, но задерживала после уроков, поправляла, заставляла повторять снова и снова. Это был знак того, что в девочке видят потенциал.

Христиан Иогансон, старый швед, хранитель традиций французской школы, тоже обратил на неё внимание. Он ставил ей руки – то самое, что отличает настоящую балерину от просто техничной танцовщицы. «Руки должны петь, – говорил он с мягким акцентом. – Зритель смотрит на ноги, а душу понимает через руки. Запомни это, маленькая полька».

Она запомнила.

Годы в училище пролетели быстро. Маля превращалась в Матильду – высокую, стройную, с удивительными глазами, которые одни называли чёрными, другие – тёмно-карими, а третьи – бездонными. У неё появилась та особая осанка, которая выдаёт балерину в любой одежде, в любой толпе. Прямая спина, развёрнутые плечи, высоко поднятая голова. Она больше не была «домашней девочкой». Она становилась артисткой.

В середине 1880-х в Петербург приехала Вирджиния Цукки. Итальянка. Гастролёрша. Ураган.

Русский балет в те годы был величественным, благородным, но несколько холодноватым. Итальянская школа отличалась во всём: больше страсти, темперамента, риска. Цукки не танцевала – она жила на сцене. Она вращалась с такой скоростью, что у зрителей кружилась голова. Она замирала на пальцах и стояла, казалось, вечность, бросая вызов законам физики. Она смотрела в зал так, что мужчины забывали, как дышать.

Матильда увидела её в «Тщетной предосторожности» – и пропала. Она сидела в зрительном зале, впервые не за кулисами, а по-настоящему, среди публики, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Вот как надо танцевать. Вот к чему надо стремиться. Не просто чисто, не просто правильно, а так, чтобы у зрителя останавливалось сердце.

После того спектакля она долго не могла уснуть. Лежала в своей комнате, смотрела в потолок и мысленно повторяла движения Цукки. Пыталась понять, как та делает своё знаменитое фуэте – тридцать два оборота подряд, без малейшего смещения. Это казалось невозможным. Матильда решила: она освоит этот трюк во что бы то ни стало.

Сказать всегда легче, чем сделать. Итальянская техника вращений отличалась от той, которой учили в Петербурге. Здесь требовалась другая подготовка, другая постановка корпуса, другая работа рук. Матильда мучилась месяцами. Падала и поднималась, снова падала. Иогансон качал головой, но не запрещал – он понимал, что прогресс идёт через тех, кто не боится нарушать правила.

И однажды у неё получилось.

Это случилось в репетиционном зале училища, поздно вечером, когда все уже разошлись. Она осталась одна, зажгла свечу – газовое освещение уже погасили, – и встала в пятую позицию. Толчок. Вращение. Раз, два, три... Она считала про себя, боясь сбиться. Двадцать... двадцать пять... тридцать... Тридцать два.

Она остановилась, тяжело дыша, и не поверила сама себе. Получилось. В полутьме, при свече, в пустом зале – но получилось.

Она опустилась на пол, прижала колени к груди и заплакала. Это были слёзы не радости даже – слёзы облегчения. Она знала: теперь она сможет всё.

Шёл 1889 год. До выпускного экзамена оставалось меньше года. Матильда Кшесинская ещё не знала, что на этом экзамене её увидит наследник престола. Не знала, что её жизнь вот-вот изменится навсегда. Не знала ничего – кроме того, что она будет танцевать.

Она всегда будет танцевать. Потому что это – единственное, что она умеет по-настоящему, ради чего стоит жить.

За окном падал снег, Петербург затихал, укутываясь в белую пелену. А в репетиционном зале Императорского театрального училища маленькая полька с бездонными глазами поднималась с пола, вытирала слёзы и снова вставала к станку.

Матильде Кшесинской предстояло стать великой. И она станет ею. Чего бы ей это ни стоило.

Глава вторая. Царский ужин

Мартовский снег в Петербурге особенный. Он не падает – он висит в воздухе, колючий, мелкий, почти невидимый, но пробирающий до костей. К тому дню, двадцать третьего марта 1890 года, зима уже должна была отступить, но не отступала – цеплялась за гранитные набережные, за чугунные ограды, за обледенелые ветви лип в Михайловском саду. Весна запаздывала, и город, казалось, застыл в ожидании – сам не зная чего.

Матильда проснулась затемно. В доме на Английском проспекте ещё все спали – только в кухне, где-то далеко, слышалось осторожное позвякивание посуды. Прислуга готовила утренний чай для отца, который вставал раньше всех. Матильда лежала, глядя в потолок, и прислушивалась к себе.

Страха не было. Было что-то другое – звенящее, как натянутая струна, ожидание. Она знала: сегодня всё решится. Не просто оценка за экзамен и мнение педагогов. Сегодня она выйдет на сцену перед государем. И либо он её заметит, либо...об этом лучше даже не думать.

Она села на кровати, спустила ноги на холодный пол. Пальцы привычно нащупали балетные туфли – старые, разношенные, с потёртой атласной поверхностью. Она надела их машинально, как делала каждое утро, ещё до умывания, до завтрака, до всего. Сначала – ноги в туфли. Потом – всё остальное.

К полудню она была уже в училище. Театральная улица встретила её привычной суетой: извозчики, спешащие воспитанницы в форменных пальто, бородатый швейцар, неспешно смахивающий снег с парадного крыльца. Всё как всегда. И всё – как в последний раз. Сегодняшний экзамен был выпускным. После него – либо Мариинский театр, либо неизвестность.

В репетиционном зале яблоку негде было упасть. Выпускницы разминались у станков, нервно поправляли волосы, шептались, бросали друг на друга быстрые, оценивающие взгляды. Матильда встала к своему станку – тому самому, крайнему у окна, который она занимала последние три года. Привычным движением положила руку на отполированное дерево, сделала первое плие.

Тело слушалось идеально. Так бывает редко – когда всё сходится, когда мышцы тёплые и послушные, суставы работают без малейшего хруста и равновесие держится само собой. Она чувствовала: сегодня её день.

К вечеру в училищном зале, где обычно проходили экзамены, зажгли газовые рожки. Свет их был неровным, чуть дрожащим, но создавал ту особую, таинственную атмосферу, которая отличает театр от любого другого места на земле. Кресла для почётных гостей выстроились полукругом. В центре – три кресла с высокими спинками, обитые тёмно-красным бархатом. Для государя, государыни и наследника.

Матильда видела, как они вошли.

Александр III шёл первым – огромный, грузный, в мундире, который, казалось, с трудом сдерживал его мощную фигуру. Он двигался неспешно, с тем особым достоинством, которое даётся только тем, кто привык, что мир ждёт их каждого шага. За ним шла императрица Мария Фёдоровна, маленькая, изящная, с живыми, внимательными глазами. Она чуть улыбалась – не заученной придворной улыбкой, а по-настоящему, словно предвкушала удовольствие от предстоящего зрелища.