Глория Голд – Матильда Кшесинская (страница 4)

Матильда поселилась в маленьком флигеле, который снимала вместе с двумя другими артистками – Ольгой Преображенской и Верой Трефиловой. Обе были старше её, опытнее, но держались приветливо, без зависти. По вечерам они сидели на крошечной веранде, пили чай с малиновым вареньем и смотрели, как солнце медленно опускается за верхушки сосен. Разговоры текли неспешно – о балете, о нарядах, о том, кто из офицеров на кого посмотрел после вчерашнего спектакля.

Он появился в середине июня.

Матильда увидела его издалека – на главной улице, у офицерского собрания. Он стоял в группе гусар, что-то говорил, жестикулировал, и вид у него был совершенно иной, чем в Петербурге. Не скованный, зажатый и прячущий глаза. Здесь, среди своих, вдали от дворцового этикета, он казался старше, увереннее и мужественнее. Гусарский мундир сидел на нём безупречно – или это просто ей так казалось.

Она хотела пройти мимо, сделав вид, что не заметила. Так требовали приличия. Балерина не должна первой заговаривать с цесаревичем. Но он заметил её сам.

– Мадемуазель Кшесинская!

Он окликнул её так громко и так радостно, что несколько офицеров обернулись. Матильда остановилась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он уже шёл к ней – быстрым, почти мальчишеским шагом, забыв о свите, этикете, забыв обо всём на свете.

– Какая неожиданная встреча! – он улыбался, и улыбка эта была совсем не такой, как тогда, на экзамене. Она была такой открытой, счастливой и настоящей.

– Ваше Императорское Высочество, – она присела в реверансе, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Бросьте, – он махнул рукой. – Это не двор, здесь можно без церемоний. Вы давно в Красном?

– С конца мая. Я танцую в летнем театре.

– Я знаю, – сказал он просто. – Я видел афишу.

Она не нашлась что ответить. Он видел афишу и знал, что она здесь. Он, наследник престола, обратил внимание на строчку мелким шрифтом в театральной программе.

– Вы сегодня танцуете? – спросил он.

– Да. «Тщетную предосторожность».

– Я приду.

Он сказал это так, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Словно и быть не могло иначе. Потом кивнул, улыбнулся ещё раз и вернулся к офицерам.

Матильда стояла посреди пыльной улицы и чувствовала, как внутри что-то распускается, словно тугой бутон, долго ждавший тепла.

Вечером она танцевала для него.

Она знала, что он в зале. Знала, ещё не выйдя на сцену – почувствовала кожей, затылком, тем особым чутьём, которое развивается у артистов, привыкших угадывать настроение публики. И когда она вышла в свет рампы, то сразу нашла его глазами. Он сидел в первом ряду, чуть левее центра, и смотрел на неё так, словно в зале больше никого не было.

Она танцевала иначе, чем обычно. Не просто чисто и технично – а с тем особым внутренним огнём, который нельзя сыграть или изобразить. Он либо есть, либо нет. В тот вечер он был. Она чувствовала, как каждое движение наполняется смыслом, как музыка перестаёт быть просто набором нот и становится продолжением её самой. Она танцевала для него одного – и весь зал, все эти офицеры, дамы, театральные критики вдруг перестали существовать.

После спектакля он пришёл за кулисы.

Это было нарушением всех мыслимых приличий. Цесаревич не должен был появляться в гримёрке балерины. Это вызывало толки, пересуды и сплетни. Но он, кажется, не думал об этом. Или думал, но решил, что оно того стоит.

Он вошёл, когда она ещё не успела снять костюм – стояла перед зеркалом, вынимала шпильки из волос. В отражении она увидела, как открывается дверь, и замерла. Он стоял на пороге с букетом белых роз – огромным, нелепым, явно купленным в последний момент у уличной цветочницы.

– Я хотел поблагодарить вас, – сказал он. Голос его звучал глухо, словно он сам не до конца верил в то, что делает. – Это было... Я не знаю, как сказать. Я никогда не видел ничего подобного.

Она медленно повернулась. Посмотрела на него – на этого невысокого, стройного юношу с растерянным лицом и букетом, который он не знал, куда деть. И вдруг почувствовала, как уходит напряжение, державшее её в тисках последние недели. Он был здесь, он пришёл и всё остальное не имело значения.

– Спасибо, – сказала она тихо. – Вы очень добры.

Он шагнул вперёд, протянул ей букет. Их пальцы соприкоснулись – всего на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы по телу пробежала дрожь. Он тоже её почувствовал – она увидела это по тому, как дрогнули его ресницы, как чуть расширились зрачки.

– Можно мне... – он запнулся. – Можно мне иногда навещать вас? Здесь, в Красном. Только если вы не против.

– Я не против, – ответила она. И улыбнулась.

С этого дня началось их лето.

Они встречались почти каждый вечер. Иногда – после спектаклей, в маленькой гостиной офицерского собрания, где можно было укрыться от посторонних глаз. Чаще – на прогулках, в тенистых аллеях красносельского парка, где старые липы смыкали кроны над головой, создавая зелёный, пронизанный солнцем тоннель. Они гуляли до темноты, говорили обо всём и ни о чём, смеялись, молчали – и молчание это было красноречивее любых слов.

Она рассказывала ему о балете. О том, как в детстве часами стояла у станка, пока ноги не начинали гудеть от боли. О том, как завидовала итальянкам, которые умели делать тридцать два фуэте, и как поклялась себе, что непременно освоит этот трюк. О том, что мечтает стать прима-балериной – не ради славы и денег, а ради того, чтобы выходить на сцену и чувствовать, что весь зал, все эти люди, затаив дыхание, следят за каждым твоим движением.

Он слушал её с тем же вниманием, с каким она слушала его. И в эти минуты они были равны – не наследник и балерина, а просто два человека, нашедшие друг друга в огромном, суетном мире.

Однажды они попали под дождь.

Это случилось в середине июля. Они гуляли в парке, когда небо вдруг потемнело, и первые тяжёлые капли упали на пыльную дорожку. Через минуту хлынул ливень – настоящий летний ливень, шумный, тёплый, пахнущий свежестью и мокрой зеленью.

Они побежали – она первая, он за ней, держа её за руку. Укрылись под кроной старого дуба, но ветви не спасали: вода лилась ручьями, пробиваясь сквозь листву. Матильда стояла, прижавшись спиной к шершавому стволу, и смеялась. Волосы её намокли, платье прилипло к телу, но ей было всё равно. Она чувствовала себя живой – по-настоящему живой, каждой своей клеточкой.

Он смотрел на неё. Дождь стекал по его лицу, по гусарским усам, по подбородку. Глаза его были совсем близко – серо-голубые, с золотистыми искорками, которых она раньше не замечала.

– Маля, – сказал он вдруг. Впервые – не «мадемуазель Кшесинская», не «вы». Просто Маля. Так, как звали её дома. – Можно мне вас так называть?

Она кивнула, не в силах говорить.

– А вы... ты... зови меня Ники.

Он наклонился и поцеловал её.

Это был не первый поцелуй в её жизни – были и раньше, невинные, ученические, за кулисами, с мальчиками из кордебалета. Но этот – совсем другой. В нём была нежность, и робость, и что-то ещё, чему она не знала названия. Он целовал её так, словно боялся спугнуть, словно она была хрупкой драгоценностью, которую страшно уронить.

Дождь шумел вокруг, скрывая их от всего мира. И в этот момент не было ни цесаревича, ни балерины. Были только Маля и Ники. Двое молодых людей, впервые по-настоящему узнавших, что такое любовь.

Лето кончилось внезапно.

В конце августа в Красное Село пришло известие: императорская семья возвращается в Петербург. Сезон окончен, пора прощаться.

В последний вечер они встретились в том же парке, под тем же дубом. Он был молчалив, задумчив, и Матильда чувствовала: что-то изменилось. Не между ними – между ними как раз всё было по-прежнему, трепетно и светло. Изменилось что-то в нём самом. Словно он уже начал отдаляться, возвращаться в тот мир, из которого пришёл – мир долга, этикета, обязательств.

– Мы увидимся в Петербурге? – спросила она.

– Конечно, – ответил он, но в голосе его не было уверенности. – Я найду способ.

Он взял её руки, поднёс к губам, поцеловал сначала одну, потом другую. Затем посмотрел в глаза – долгим, внимательным взглядом, словно пытался запомнить каждую чёрточку её лица.

– Я никогда не забуду это лето, – сказал он. – Никогда.

Она хотела ответить, но слёзы подступили к горлу, и она только кивнула.

Он ушёл. Его фигура растворилась в сумерках, и только звук шагов ещё некоторое время доносился до неё – всё тише, тише, пока не стих совсем.

Матильда стояла под дубом и смотрела в темноту. Она не знала, что будет дальше. Не знала, сдержит ли он слово, суждено ли им встретиться снова так, как встречались этим летом – свободно, без оглядки на мир.

Но одно она знала точно. Это лето изменило её навсегда. И что бы ни случилось потом – у неё останется память о нём. О дубе, под которым они укрылись от дождя. О его глазах, когда он впервые назвал её Малей. О первом поцелуе, пахнущем летней грозой.

Она повернулась и медленно пошла к дому. Над Красным Селом сгущалась ночь. Где-то вдалеке играл военный оркестр – прощальный вальс, последний в этом сезоне. Звуки его таяли в воздухе, и казалось, что вместе с ними тает и уходит что-то очень важное.

Но она не плакала. Она улыбалась.

Потому что знала: это только начало.

Глава четвёртая. Английский проспект

Осень в Петербурге начинается незаметно. Сначала просто меняется свет – он становится мягче, золотистее, словно разбавленный мёдом. Потом в воздухе появляется особый запах – смесь сырости, опавшей листвы и далёкого дыма из печных труб. И только потом, в конце сентября, ударяют первые заморозки, и город окончательно прощается с летом.