Глория Голд – Матильда Кшесинская (страница 5)

Матильда вернулась из Красного Села другой. Она и сама не могла бы объяснить, что именно изменилось – внешне всё осталось прежним. Та же квартира на Английском проспекте, те же репетиции в Мариинском, те же лица коллег и педагогов. Но внутри что-то сдвинулось, перестроилось, зазвучало иначе. Она носила в себе тайну – и тайна эта грела её изнутри, как глоток горячего чая в промозглый день.

Первые дни после возвращения были мучительны. Она просыпалась с мыслью о нём, засыпала с той же мыслью, а между пробуждением и сном существовала в каком-то полузабытьи, механически выполняя привычные действия. Репетиции, упражнения у станка, примерки костюмов – всё это проходило словно мимо неё, не задевая сознания. Она была там, в Красном Селе, под старым дубом, в его объятиях.

Он обещал, что найдёт способ увидеться. Обещал, что красносельское лето – не конец, а только начало. Но дни шли, а от него не было вестей. Матильда начала сомневаться. Может быть, она всё придумала? Может быть, для него это было лишь мимолётное увлечение, летний роман, о котором приятно вспомнить зимой у камина, но не более?

Она гнала эти мысли, но они возвращались – назойливые, как осенние мухи. Особенно тяжко становилось по вечерам, когда она оставалась одна в своей комнате. Она садилась у окна, смотрела на тёмную улицу, на редких прохожих, на тусклые огни фонарей – и ждала. Ждала неизвестно чего. Чуда.

Чудо произошло через неделю.

Был поздний вечер, около десяти часов. Матильда уже собиралась ложиться спать – завтра предстояла ранняя репетиция, Петипа готовил новую постановку и требовал от всех полной самоотдачи. Она сидела перед зеркалом, расчёсывала волосы, когда услышала стук. Не в парадную дверь – туда он не мог прийти, слишком много глаз, слишком много любопытных соседей, – а в чёрный ход, которым пользовалась только прислуга.

Сердце ёкнуло. Она накинула халат, сунула ноги в домашние туфли и поспешила в прихожую. Отворила дверь – и замерла.

На пороге стоял Ники.

В штатском платье – простом, почти мещанском, – в надвинутой на глаза шляпе, с поднятым воротником пальто. Он был похож на студента, тайком пробравшегося на свидание, или на молодого чиновника, возвращающегося со службы. Никто бы не узнал в этом скромно одетом юноше наследника престола.

В руках он держал небольшой свёрток, перевязанный голубой лентой.

– Я не мог больше ждать, – сказал он вместо приветствия. Голос его звучал виновато и радостно одновременно. – Прости, что так поздно. Я боялся, что меня узнают. Пришлось дожидаться темноты, а потом ещё петлять по дворам, чтобы оторваться от возможной слежки.

Она посторонилась, пропуская его внутрь. Он вошёл быстро, почти крадучись, и только оказавшись в маленькой прихожей, выдохнул. Волосы его растрепались, на щеках горел румянец – то ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения.

Она стояла и смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Он был здесь. Настоящий. Не сон, фантазия, или воспоминание. Живой, тёплый, с чуть влажными от осенней мороси волосами и знакомым запахом – смесью табака, одеколона и чего-то ещё, неуловимо его, родного.

– Вот, – он протянул ей свёрток. – Это тебе.

Она развернула бумагу дрожащими пальцами. Внутри оказался футляр, а в нём – браслет. Золотой, изящной работы, с некрупными, но удивительно чистыми сапфирами. Камни мерцали в свете свечи глубокой, насыщенной синевой, напоминавшей цвет вечернего неба над Красным Селом в тот самый момент, когда они стояли под дубом и он впервые назвал её Малей.

– Сапфиры, – прошептала она. – Они такие же небесно-голубые, как твои глаза.

Он смутился, отвёл взгляд. Его щёки порозовели ещё больше.

– Я хотел, чтобы у тебя было что-то на память, – сказал он. – О лете и обо мне. Чтобы ты смотрела на этот браслет и знала: я всегда думаю о тебе.

Она надела браслет. Металл был холодным, но ей казалось, что он жжёт запястье и так сильно билось сердце. Она подняла руку, посмотрела, как сапфиры переливаются в дрожащем свете свечей.

– Я буду носить его не снимая, – сказала она.

Он улыбнулся – той самой застенчивой, чуть растерянной улыбкой, которую она так полюбила.

– Можно мне... пройти? – спросил он. – Я очень замёрз.

Она спохватилась, провела его в гостиную. Комнатка была небольшая, но уютная: диван, обитый тёмно-зелёным плюшем, круглый столик у окна, книжный шкаф, в котором теснились томики французских романов и балетные партитуры, и старая фисгармония в углу, доставшаяся от матери. На стенах – несколько гравюр с балетными сценами и фотография отца в костюме Хана из «Конька-Горбунка».

Он огляделся с любопытством. Он никогда не был здесь раньше – в Красном Селе они встречались на нейтральной территории, в парке или в офицерском собрании. Теперь он впервые оказался в её мире, среди её вещей и запахов.

– У тебя очень мило, – сказал он. – По-домашнему.

– Это квартира родителей, – пояснила она. – Я живу с ними. Отец, мать, сестра Юлия и брат Иосиф, когда не в разъездах. У каждого своя комната, но вечерами мы собираемся здесь, в гостиной. Отец играет на фисгармонии, мать вяжет, мы с Юлией читаем или обсуждаем театральные новости.

Он слушал её с большим интересом. Ему, выросшему в огромных дворцах, где члены семьи могли не видеться целыми днями, такая простая, тесная домашняя жизнь казалась чем-то удивительным и притягательным.

– А где они сейчас? – спросил он.

– Отец в театре, у него поздняя репетиция. Мать ушла к соседке. Юлия уехала на гастроли в Москву, мы здесь одни.

Он кивнул. В его глазах она прочитала облегчение. Ему, привыкшему к постоянному надзору, к тому, что каждый его шаг известен, было невыносимо находиться под чужими взглядами. Здесь, в этой маленькой гостиной, он мог наконец расслабиться, перестать быть наследником, стать просто Ники.

С этого вечера началась их петербургская жизнь.

Они встречались урывками, украдкой, в те редкие часы, когда цесаревич мог вырваться из-под надзора. Он приезжал поздно вечером, часто уже затемно, пробираясь чёрным ходом, и оставался до рассвета. Иногда – всего на полчаса, только чтобы увидеть её, взять за руку, сказать несколько слов. Иногда – на несколько часов, и тогда они сидели в маленькой гостиной при свечах, пили чай из старого самовара, разговаривали, молчали, и молчание это было драгоценнее любых речей.

Она узнавала его всё лучше. За застенчивостью и внешней мягкостью скрывался человек с твёрдым характером, с обострённым чувством долга, с подлинной, глубокой верой. Он мог часами рассказывать о православных святынях, о монастырях, которые мечтал посетить, о старцах, к которым надеялся попасть на исповедь. Он говорил об этом с тем особым, тихим воодушевлением, которое свойственно людям, для которых вера – не обряд, а сама жизнь.

Однажды он рассказал ей о своей поездке в Саровскую пустынь. Как добирался туда по плохой дороге, трясясь в экипаже, как ночевал в простой крестьянской избе, как стоял на многочасовой службе и чувствовал, что именно здесь, среди простых богомольцев, а не в придворной церкви с её чинным благолепием, он по-настоящему близок к Богу.

– Ты знаешь, – сказал он задумчиво, глядя на огонь свечи, – иногда мне кажется, что я рождён не для престола. Что моё настоящее призвание – монастырь, молитва и уединение. Я был бы счастлив быть простым иноком. Но судьба распорядилась иначе.

Она слушала и думала: как странно. Человек, которому суждено повелевать шестой частью суши, мечтает о келье и чётках. Человек, которого окружают толпы царедворцев, ищет уединения. Может быть, в этом и есть его трагедия – он не создан для власти, но вынужден нести её бремя.

Матильда, католичка по рождению и воспитанию, слушала его рассказы о православии с уважением, но без полного понимания. Её вера была другой – более внешней, более обрядовой. Она ходила в костёл по воскресеньям, исповедовалась, причащалась – но Бог не занимал в её душе того места, которое занимал Он. Ники. Её Ники.

Иногда он рассказывал о своём детстве. О том, как рос в Гатчинском дворце, под неусыпным надзором родителей и воспитателей. Как его, маленького, учили ездить верхом, фехтовать, говорить на иностранных языках. Как он боялся отца – не потому, что тот был жесток, а потому, что был огромен и грозен, как сама империя. И как любил мать – императрицу Марию Фёдоровну, маленькую, изящную, с живыми глазами и удивительным даром создавать вокруг себя атмосферу тепла и уюта.

– Она знает обо мне? – спросила однажды Матильда.

Он помолчал.

– Догадывается. Матери всегда всё знают, но она не вмешивается. Она понимает, что мне нужно... что-то своё. Что-то, что не связано с долгом и престолом.

Матильда кивнула. Она чувствовала благодарность к этой женщине, которую никогда не видела вблизи. За то, что та не осуждает, не препятствует, не пытается разлучить их. За то, что даёт сыну хотя бы немного счастья перед тем, как он навсегда окажется в золотой клетке династического брака.

Однажды он пришёл особенно расстроенный. Она сразу поняла: что-то случилось. Он долго молчал, сидел, глядя в одну точку, вертел в пальцах пустую чашку. Потом заговорил – глухо, с трудом подбирая слова.

– Отец говорил со мной. О будущем. О том, что мне пора думать о женитьбе.

У Матильды похолодело внутри. Она знала, что этот разговор рано или поздно состоится. Знала, что наследник престола не может оставаться холостым вечно. Но одно дело – знать умом, и совсем другое – услышать это от него, здесь, в их маленькой гостиной, где всё дышало их общим счастьем.