Глеб Ковзик – Синичка (страница 9)

Я сделал вид, что у меня непреодолимый страх, одновременно с этим пытаясь понять, чего хочет этот вояка. Но казалось, что всё больше фактов в пользу версии с ошибкой.

— Ну?

— Понял вас. Что требуется сдать?

— Вот, уже деловой разговор пошёл. Явно метишь на выживание, — полковник сел, подперел кулаком голову и нажал на пульт, чтобы меня опять било током: — Слушай очень внимательно.

— Батёк, я скоро зажарюсь! Выключи, умоляю!

Напряжение пропало. Я радостно задрожал, когда прекратились судороги.

— Один упёртый анархист отказывался сотрудничать со мной двое суток. Потом сердце отказало. Бывает. Надеюсь, ты не такой тупой, как он. Итак, у меня в заднице две занозы. Первая — это наемники, прущие из Казахстана или что там от него осталось. Вторая проблема — это придурковатая красная молодежь, поверившая в утопический коммунизм на умирающей Земле. Ты на наемника не похож — говор знакомый. Зато наводку на ваших дали, что двое коммуняк пройдут через блокпост в запретную территорию. По приметам всё как есть. Видок у вас был потрёпанный, экипировка дрянь, куртки подшитые, стволы краденые из военных складов. Энтузиасты, значит, раз пошли в корректировщики огня. Получается, вы из коммунистов.

Пришлось усилием мысли сдержать смех.

— Коммунистов много так-то, — лавировал я, пытаясь получить больше информации от Бугорца. — Кого из красных считаете занозой? В Периметре всякие живут...

— Да всех, — притворяясь скучающим, полковник водил пальцем по пульту. — Наплодились вы, когда наша страна пошла в труху и под откос. Благодетели хреновы, Робин Гуды интеллигентского пошиба. Вместо того, чтобы защищать народ от этой заразы, играетесь в стрелялки.

Нужно было посеять иллюзию, что я правда разбираюсь в политической теме. Пытаясь вспомнить хоть что-то из школы, принялся выдавливать по крупицам словечки:

— Капитализм ошибочен и вступил в стадию кризиса, — выпалил наугад. — От кризиса государства умирают. Поэтому и ведётся борьба.

— Да конечно, наша беда — это капитализм, — поморщился Бугорец. — Ты на кого пропаганду свою метишь? Я ещё в девяностом военно-политическое училище оканчивал.

— Застали СССР, значит. Видите, к чему всё привело? Стало плохо. А было хорошо, — кажется, моё вранье зашло допросчику.

Полковник одобрительно отнёсся к ходу разговора.

— Ты мне нравишься всё больше и больше. Значит так, сдаешь лагерь бригады Свердлова, и воля твоя. Только давай без идеологических соплей! Мне по барабану, как будешь переживать из-за утраты своих ценностей. Делаешь своё — я дарю свободу и прощение за убийство наших пацанов. Отправлю с патрулём в Снежинск, оттуда свалишь в Екатеринбург или Москву. Документы, конечно, я удалю, никто не узнает о незаконном пересечении границы.

“Так вот в чём дело, — смекнул я. — На них напала какая-то группировка. Блокпост “Орёл” или “Сокол”, как его там назвал куривший офицер, снесли буквально сегодня. Либо это сделали наемники, либо ультралеваки. Нас же посчитали их членами, которых поймали споличным. И полковник хочет договориться на сдачу политической группировки в обмен на свободу. Чем же ему так не угодила эти красные свердловцы?”

Выбор всё равно получался скверным. Никаких ультралеваков я в жизни не видал — слишком уж сектантская эта тема, а про наемников только слышал, но опять же не видел. Всё оседает в Периметре. Оно и понятно: мирняк мечтает о мире, от всего ужасного открещивается и отталкивается, старательно огораживаясь валом и стенами.

Решил подыграть дальше.

— Давно мы вам докучаем, получается.

— Не так давно, чтобы расстрелять тебя прямо за забором.

— Мы просто хотели жить.

Полковник прыснул в кулак. Я для него словно забавная зверушка под лупой: “Смотри, как скачет в клетке!”.

— Деньги бы не помешали.

— Не наглей, — отрезал офицер.

— Мне не на что будет жить, — настоял я. — Да в том же Екабэ на одну только аренду комнаты вся крипта уйдёт.

Офицер пристально смотрел на меня.

— Пиши на бумаге.

— Что писать?

— Всё. Всё, что знаешь про бригаду Свердлова. Имена, структуру, тайники — всё. Криптокошельки. Связные, агенты, сочувствующие в Снежинске. Выкладывай на бумаге — сейчас.

Трагикомично, что ничего я не знал, но принялся изрядно выдумывать, примешивая правду ко лжи. “Бригадиром” записал Ильича, якобы лидер живёт под псевдонимом и никогда не рассказывает о своем прошлом. Поселил вождя в квартире местного торшаша арспидом. Крипту Фёдора я знал по памяти — номер вписал не раздумывая. Он всё равно убит и лежит на полу чердака, если ещё не нашли труп. Один тайник выдумал в Снежинске, в подвале своего дома, который никогда больше не увижу, а второй изобрёл здесь, в Зоне, указав прилесок у турбазы. Больше мне придумать ничего не удалось.

Полковник посмотрел на всё это невыразительным взглядом, сложил лист и вызвал офицера. Дверь отворилась, показалась новая фигура.

— Уже всё, товарищ полковник?

— А что тут сложного, это ж сопляк, энтузиаст. Едва на комсомольца тянет.

— Понял. Второй сопротивляется, однако.

Бугорец пошёл на выход.

— Потом с ним разберёмся. Сейчас по горячим следам выходим на экстремистов. Я веду группу захвата на Кубок, разогревайте движки на БТРах. Худого в карцер до выяснения личности. Передайте арестанта Гаврилову, и ему под контроль. Пробейте по этой наводке, — он передал бумагу. — Что до тебя, сталкер, то свое обещание сдержу, как только проверим информацию. Негусто, на самом деле.

Лицо военного осерчало.

— А тот что?

Через открытую дверь послышались удары и крики о помощи. Я рефлекторно прижался к стене, будто пытался спрятаться за батареей. Голос Ильи узнать было легко.

— Да ничего, — ответил офицер. — Падаль молчит, ни в какую не выдает.

— Ладно. Его тоже в карцер, заканчивайте с мордобоем. Готовьте группу захвата. И свяжись с губернатором, он вроде прибыл в город на своей летающей колеснице.

— Будет исполнено.

Митяй отвёл меня в карцер — сначала в настоящий, а потом, спустя несколько часов, в глухую ночь потащил в яму, куда сбросил и прикрыл сетью. Я упал на что-то мягкое и отзывчивое.

— Ты кто?

— Тагир…

— Илья!

— О, ты тут, — мой друг оживился. — Меня жёстко прессанули.

В темноте ямы ничего не разглядеть, осталось ждать утра. Мой друг шмыгал разбитым носом. Моё сердце от расстройства упало в глубокую яму стыда.

Говорить, как меня били током, не решился.

— Не переживай, — сказал я, — Главное, что нас не расстреляли на месте.

— Ага…

— День посидим, отдохнём, а потом двинемся дальше. Ты с мозгами, я с языком. Найдём выход.

— Ага… — Илья повернулся на бок. — Посплю немного.

— Сильно болит? — заботливо спросил я.

— Да. Всё болит.

— Ничего, день отдохнём.

Илья отвернулся, чтобы заснуть. Наутро я заметил множество синяков на его лице и руках. Держался он бодро, всего лишь пару раз обвинил меня в том, как кардинально изменилась их жизнь в худшую сторону.

Но прошёл день, и ещё день, и ещё день, и ничего не менялось. Вода, галеты, сортир, вода, галеты и сортир, вода, чёртовы галеты и вонючий сортир. Мы окрепли, несмотря на холод и плохую еду, благодаря мыслям о побеге, но караульный слишком часто и надменно щёлкал затвором рядом с ямой, да и стена лагеря, кажется, была под напряжением, и явно не таким, каким баловался со мной полковник.

Вода, галеты, сортир, вода. Память о днях постепенно слипалась, но на четвёртый вечер пришёл злой Митяй.

Глава 5

Русские качели

— Как сидится? — Митяй издевательски тыкал ножом сквозь решётку. Его круглое лицо было не видно из-за работающего налобного фонарика. Судя по знакомому шуршанию, вояка пришёл в плаще Ильи. — Фу, вы как черти заросли. Чушпаны настоящие.

— Сидится хорошо, товарищ начальник, — мягко сыронизировал я, и тут же в ответ получил тычок в голову. — Больно! Ты совсем больной, что ли?

— Боль — хорошая наука. Глупые лезут в запретную зону, всё хотят сорвать куш, а мы, как дегенераты последние, которым будто заняться больше нечем, вас ловим, спасаем, — плащ Ильи предательски шуршал громче, чем обычно, и я не мог не заметить, как вздрагивала голова друга от этого звука. — Так что, черти грязные, готовы выслушать предложение?