Глеб Ковзик – Синичка (страница 10)

Мы оба с поникшим взглядом кивнули. Делать было нечего. У него нож в руке — очевидный символ власти.

— Пока ваша инфа проверяется, господин Давид с хрен пойми какой фамилией, и ничегошеньки не подтвердилось, полковник отправился в рейд, так что за главного тут, считай, остался я… У моих солдат жизнь тяжелая, а ещё вы, черти анархистские, добавились. Сидеть вас, охранять, тьфу, — плевок упал к нам в яму. — На шее много места не бывает, знаете ли. Кормить, поить, сторожить без полкана не обязаны. Поэтому предлагаю сделку. Свобода в обмен на зрелище. За то, что положили наших хороших братишек, вас нужно сжечь прямо в этой яме. Вот серьёзно, хоть прям сейчас кинул бы к вам Молотова. И ничего бы нам за это не было! Но мы же нормальные люди, так что жизнь вы оплатите за счёт своей.

На землю, рядом с нами упал небольшой булыжник.

— Деритесь, — усмехнулся Митяй, укрываясь получше в плащ. — Кто выживет, того выпущу в Зону. Делай там что хочешь, только в прицел не попадайся. В плен анархистов больше брать не буду. Билет в один конец.

Я в изумлении посмотрел на офицера.

— Ты рехнулся? Парень, очнись, это же безумие!

— Кринж, — немногословно ответил Илья и одним жестом сразу показал свое отношение — ногой откинул булыжник в противоположный край.

— Вы не в том положении, чтобы отстаивать свои права как в суде, — заметил Митяй. — Деритесь.

Подошли несколько солдат, уселись на краю и смотрели на нас в свете фонарика; кто-то из них молчал, а кто-то принялся подначивать на бой, а кто-то, кажется, стал снимать на телефон.

— Вам что, в Зоне нечем заняться? — от возмущения у меня спёрло дыхание. — Митяй, заканчивай дурить. Мы на это никогда не пойдём.

— Пойдёте. Можете сгнить в этой яме, например. Полкан в рейде — пока вернётся, вы раз сто уже сдохнете.

— Сходи в туалет и побалуйся там, если башка совсем поехала, — внезапно огрызнулся Илья. — Мог с нами прибыль получать и жить спокойно, а выбрал людоедство. Ты — ненормальный.

Услышанное привело Митяя в бешенство. Он стал кричать то на друга, то на меня, махать ножом и кичиться тем, что сейчас же обольёт всё бензином и сожжёт к чёрту. Некоторые солдаты, прежде улюлюкавшие, замолкли, а другие, напротив, решили подначить психа на шоу.

Ужас накрыл меня с головы до ног. Просидеть несколько мучительных дней, чтобы потерять жизнь — и не от кого-нибудь, а от друга! Опьяненный властью страшнее буйного алкоголика и наркомана. В мозге рождалась одна мысль за другой: вырвать нож, пока он кичится своим господством, или дёрнуть за ноги и загрызть его в яме, или согласиться на бой и обманом напасть на Митя… Каждая секунда на вес золота.

— Мы не будем сражаться, — твёрдо, через ор окружающих сказал Илья. — Я темщик и барыга, но не скотина. Хочешь, стреляй, свобода того не стоит, чтобы для тебя веселуху устраивать.

— У вас не будет второго шанса, — Митяй надеялся, что кто-то из нас сломается.

— Всё равно.

Люди замолчали. Тогда Митяй после долгого ожидания истерично пожал плечами, как обиженный ребёнок, опустился на корточки и потужился. Раздался свист, заматерились солдаты, возмущённые увиденным.

— Ты просто псих! — закричал я. — Ты ненормальный, иди лечиться!

У Ильи от такого перфоманса родился смех, и он только для меня произнёс, что на улице осень, октябрь, и траву некоторым уже не потрогать.

— Вы же черти, что с вас взять, — констатировал Митяй, застёгивая ремень на бляшке. Плащ через решётку упал на голову Ильи. — Через сутки ровно вернусь, а пока посидите без еды и воды. И да, с такой снарягой, с куртками и в спортивках шансов у вас там, за стеной лагеря, не очень много.

Нас оставили в покое. Тишину прерывало моё громкое дыхание. Хотелось спрятаться или наоборот, напасть на кого-нибудь из группы Митяя, только бы не ждать следующих суток. Илья вёл себя спокойно. Это удивляло, ведь казалось, что он слабее меня. Но у друга не было ни смущения, ни страха, ни даже простого возмущения.

Он просто сидел и пытался согреться, стукая носками кроссовок в стенку ямы.

— Как ты умудряешься быть нормальным сейчас? — поинтересовался я, когда прошло немного времени. — У меня настоящая паничка, а ты даже агришься, отвечаешь ему.

Илья вздохнул, произнёс “ту-ту-ту”, ища ответ на мой вопрос.

— Что может быть ужаснее моих кроссов? Ими можно взвод солдат травануть и любого шпиона расколоть… Ну, а если серьезно, то чёрт его знает! — он осёкся, употребив любимое слово Митяя. — То есть, я хотел сказать, что мне казалось находиться безопаснее в яме, имея спасительную решетку от этой обезьяны, чем с ним на свободе. Между нами хотя бы преграда, в отличие от допросной, где пришлось бы контактировать.

— Зачем он так с нами?

— Чел верит, будто у него авторитет вырастет от унижения слабых и беззащитных. Решил нагадить на головы арестантам. Фееричный клоун. Напомнил чем-то школьного физрука. Грубой силой доказывает, что он главный. А может, без полкана чувствует безнаказанность.

— Психологично, — хмыкнул я.

— Слушай, я тут как и ты в первый раз. На самом деле, ничего страшнее пыток и избиений нет, и даже дерьмо не пугает так, как его шестёрки, прессовавшие меня за несуществующую инфу. Они настолько тупые, что не могут отличить простых пацанов от политических.

— Прости меня, — у меня от волнения накатили слёзы. — Теперь я всё понял. Моя вина в том, что всё это случилось. Если бы не долг Арины, не полезли бы в серую схему с Магой, тогда и Федя бы остался жив, и у тебя в Снежинске бы жизнь налаживалась потихоньку.

— Не извиняйся, — меня хлопнули по-дружески по ноге. — Да, собственно, какая это жизнь в Снежинске? Либо в рабы, либо в бандиты, либо в грязную промежность между ними. Иного не дано. Это понимала даже моя мама в школе. Она так и говорила, что последний год работает и дальше только неопределенность. Учи, не учи, все социальные лифты лет десять как схлопнулись, — меня снова ударили по ноге. — Ты нормальный парень, Давид. Мы пытались обмануть Систему, чтобы выжить в жестоком мире, но не получилось. А жизнь в Снежинске… Всё равно бы я сбежал сюда или на север, в мегаполис.

— Серьезно?

— Ну да. Я не держусь за дочку. И за маму тоже. Карьеру не построишь, дом не получишь. Да, у меня на улице почище и гопота потише себя ведёт, а что толку? Как государство схлопнулось, так теперь каждый видит в зеркале царя. Нет там перспектив. Точка.

Илья крайне редко упоминал существование дочери, чем озадачил меня. Он попросил дать час на сон, и я охотно согласился. Однако нервозность не давала мне покоя, поэтому оставалось молча глядеть в ночное небо и свыкнуться с запахом нечистот и храпом Ильи.

Звёзды горели ярко, то гасли, то снова вспыхивали, и всё это постепенно клонило ко сну, успокаивало мою голову, пока в какой-то момент в окружении не появились посторонние звуки.

Илья тоже пробудился. Хруст веток, кажется, прыжки и приземления, совсем рядом на земле оставили следы ботинок. Мы замерли. Это было не похоже на Митяя или военных.

Или Митяй решил с нами всё-таки расправиться? Где этот булыжник — в темноте не разглядишь…

Пальба прозвучала внезапно. Винтовки стреляли очередями, всюду пошла суматоха, послышались вопли раненых, зажглось освещение — так мы взглянули на измождённые лица и без всяких слов поняли, что это лучший шанс на побег.

Илья встрепенулся, подпрыгнул, ухватился за решётку и всем своим весом обрушил её вниз.

Гвалт человеческих голосов потерялся, когда в бой пошло тяжелое вооружение. Загрохотал пулемёт, и вой раненых и умирающих поднялся в чёрное небо. Метко били по прожекторам, и освещение в лагере убывало с заметной скоростью.

К яме подошла тень:

— Кто такие?

— Не военные, — ответил я.

— И не коммунисты, — сразу же вставил Илья.

Тень секунду замерла, а потом сбросила нам лестницу. Мы выбрались из ямы и тут же, не сговариваясь со спасителем побежали в сторону леса. Забор, ограждавший казармы от охраняемой территории, нападавшие аккуратно срезали.

Мы бежали без оглядки: ноги стремительно несли нас в спасительную тьму деревьев, а вслед полетели пулеметные и автоматные очереди. Я матерился, матерился и Илья, потому что у нас не было ни оружия, чтобы отстреливаться, ни брони, чтобы удержать пули; всё, что имелось — это цель, единая и впитавшая экзистенциальную, древнейшую тактику бежать, бежать и ещё раз бежать.

Я ещё никогда так не спринтовал.

Бег зигзагом, вприпрыжку, с криком и без, пригнувшись и сверкая пятками… Стимул не попасть снова в руки Митяя заряжал меня бешеной дозой адреналина.

Лишь когда за нами появился надежный барьер из стволов деревьев на добрые две-три сотни метров, я остановился и дал знать Илье, что можно отдохнуть. Тень незнакомца следовала за нами: весь внешний вид выдавал в нём такого же мученика, как и мы.

— Ну привет, — он протянул руку.

— И тебе здравствуй.

— Чел, спасибо огромное за лестницу, — Илья протёр лоб от пота. — Думали, что всё, пропадём в живодёрне.

— Меня Вадя зовут. Я из сталкеров.

— Ты товарищ? — пошутил Илья.

— А? Не-не, я из вольных, не политический.

Втроем одновременно засмеялись.

— Ты из Снежинска?

— Не-а, и не уралец, беженец из Казахстана.

— О как. И давно беженствуешь?

— Последние лет пять.

— Так ты уже мастер? Наветеранился с аномалиями?

— Не, какое там, — сталкер снял капюшон, показав вполне обыкновенное лицо. — В Казахстане я избегал этой дряни как мог. Жил в Костанае, потом в Астане, ну а когда мир окончательно рухнул — двинулся с гуманитарной группой в Омск. Работы не было, долги копились, поехал сюда. Так и оказался за ленточкой.