Глеб Ковзик – Родная партия. Том 2 (страница 7)

Пока что оба противника не сумели похоронить Андрея Велихова.

– Каковы будут мои задачи? – спросил я.

– В курс дела вас введёт Александр Николаевич. Я, как член Политбюро, курирую идеологию в партии, так что по всем важным вопросам и проблемам можете обращаться напрямую. Ну, товарищ Озёров, соглашаетесь? Давайте без удивлений, будто сенсацию познали. По-комсомольски решайте.

– Я согласен. Готов добросовестно трудиться на благо партии.

– Отлично!

Зажурчал телефон на столе. Мой собеседник ловко перехватил трубку:

– Ага, добрый день, Михаил Сергеевич. Всё хорошо. Видел, фельдъегерь сегодня принёс. Интересные отклики, конечно… А у меня сейчас сидит Андрей Григорьевич Озёров. Согласился на должность. Хорошо, передам, – он положил трубку и сказал: – Вам приветствие от товарища Горбачёва, и напутствие на будущее.

– Спасибо за оказанное доверие.

Я подумал, что на этом всё. Что мое предположение, будто бы я для них какой-то волшебный или просто удачливый агент влияния, верно, и в ЦК КПСС мне предстоит рожать очередные необычные идеи в зумерском стиле, которые партократам совсем не знакомы. Однако Лигачёв, завидев как я собирался уходить, остановил меня:

– Погодите, товарищ Озёров, это ещё не всё. Есть ещё один вопрос, который я хочу обсудить с вами. Даже два. Присядьте.

Покорно сел. Егор Кузьмич снял очки, покрутил их в руках, подбирая слова. Пока размышлял этот партократ, я молча наблюдал за ним, рассматривал его: седина, белая и приглаженная, округлое лицо, пиджак, простой галстук, весь вид располагал к тому, чтобы сказать: «Он – партия, её кровь, чистый дистиллят». Лигачёв исполнителен и ждёт исполнения от других. Когда, в каком году его снимут?

– Егор Кузьмич? – я решился подтолкнуть его к началу речи.

– Да, в общем-то, у меня есть одна оценка касательно личности вашего будущего начальника. Так сказать, решение назначить вас заместителем заведующего отделом агитации исходило из моих побуждений.

– И почему?

– Мы все строим партийную работу на дружеских, товарищеских отношениях. Это ленинский дух, и в ЦК я его всячески оберегаю. Отдел, в который вы перейдёте, имеет стратегическое значение для партии. На кону ускорение страны, и то, как будет работать агитпроп, повлияет на успешность выполнения политических задач. Вы меня понимаете? – Лигачёв слегка наклонился в мою сторону.

– Должно быть, я понимаю важность моей задачи в отделе.

– Именно, товарищ Озёров. Вы сумели произвести фурор на капиталистов, это хорошо. Но нужно работать с советскими людьми, с коммунистами, и важно, чтобы человек, который отвечал интересам и задачам КПСС, был правильным.

– Я понимаю, товарищ Лигачёв.

– Ну, Андрей Григорьевич, буду ждать от вас разумные инициативы. И политические выводы касательно действий, которые будут предприниматься в отделе, тоже сделайте. Дисциплина в партии – это формула наших дней. Ещё один момент – скорее всего, вам предложат войти в группу подготовки новой программы партии. Прошу вас по-товарищески – не соглашайтесь.

Так хотелось задать вопрос «почему?», что сразу зазудела рана. Однако пока что я не в столь хороших отношениях с Лигачёвым, чтобы расспрашивать своего куратора и высокого начальника. Ему нравится дисциплина. С ним будет сложно.

– Понял вас, Егор Кузьмич.

– И на этом всё, – он пожал мне руку и попрощался.

Вышел из подъезда ЦК. Солнечно и сухо, мороз высушил московский воздух. Служебная «Волга» повезла меня домой, но в самый последний момент я приказал водителю:

– Нет, вези на Котельническую.

Ключи в портфеле, рядом с партбилетом. В квартире Лиры было пусто. Ну и прекрасно. И ничего нового – ни книг, ни пластинок, ни безобразных статуэток, как слон в ванной комнате…

Налив горячей воды, я медленно опустился в неё, размокал и смотрел в потолок. За окном – январь. Как много времени у меня сожрала погоня за должностью, за властью, чтобы на что-то повлиять.

Снежные хлопья стукались в стекло, потевшее от горячей ванны. Пар шёл вверх, собирал мои мысли, грёзы, страхи, и растекалась моя жизнь в эти минуты, где я, кажется, победил смерть и поражение.

Как жаль, что в этом мире нет вейпа… Советские сигареты не раскуришь, слишком тяжёлый табак. Я почесал здоровой рукой бровь, раздумывая над тем, кем мне теперь быть.

Времени на спасение СССР осталось совсем мало. Шесть лет. Весь восемьдесят пятый год я боролся с проблемами, которые достались в наследство от настоящего «Андрея Ивановича», который стал теперь мной – Андреем Григорьевичем. Сейчас выпал шанс взять ситуацию под контроль. Как и прежде, самым тягостным был вопрос: «Что делать?»

Перед отъездом в Кабул я отдал два конверта Татьяне. Секретарша имела хорошие отношения в ИНИОНе, где собирали информацию по гуманитарным наукам; не зажатые догмами и тисками старческого косноязычия, они могли подсказать, куда двигаться. Больше всего я не хотел привести СССР к ещё более худшему краху, чем это случилось у Горбачёва.

И страны не стало, и демократии не так уж много – народ задвинут корпоратами, – и свободы маленько, и то под вопросом, в чём её содержание. В конце концов, державы мира утратят стабильность и впадут в череду конфликтов, а потом мы потопим подлодку, либо её потопили китайцы, с испугу или на упреждение, и мистер Трамп, золотоволосая кукурузная голова, скажет всему миру: «Гудбай!»

Чтобы ракеты не взлетели, нужны сглаживающие факторы. Нужна какая-то взаимность, взаимопонимание: «Мы советские, а вы – американские люди, но нужен честный диалог лицом к лицу». Равенства достичь сложно, но всё же возможно.

У Горбачёва были интересные планы, но всё разбилось об его неуверенность, незнание и неправильную расстановку акцентов. И ещё этот мерзкий конфликт с Ельциным… Боже, я помню ещё по истфаку, сколь тухлым был его конец. Врагу бы не пожелать такое положение в политике, из триумфа надежд во тьму ненависти и презрения.

Горбачёв не подпустит конкурента к креслу генсека. Ельцин его сбросил, но к исходу битвы не стало СССР. Значит, мне нужна другая опора, другой инструмент. Кто же тогда? Партия? Она будет подчиняться Горбачёву, даже если он ей отрубит голову. КГБ? Комитет, в котором проверка и надзор доведены до предела возможностей, легко впадает в конспирологию, а значит, я для них «какой-то не такой», а может и антисоветский элемент. Милиция? После Андропова её позиции ослаблены.

Советская интеллигенция будет любить и обожать Горбачёва, потом так же легко его возненавидит; в ней скорее всего столько напыщенности, что она оторвалась от народа и поверила в свою непогрешимость. Горбачёв держал возле себя весьма умных и талантливых людей по советским меркам, но и они разбежались впоследствии, и знания их были слабыми, слишком идеалистичными для проведения реформ. Хотя я понимаю, зачем нужно уходить от коммунизма к демократическому социализму. Дальше двигаться не позволит экономика – полная буксовка началась давно, а скоро пойдёт наружу системный кризис. Ещё чуть-чуть, и взорвётся Чернобыль, и вот тогда…

В общем, выбор у меня небольшой. Оставался народ. Молодёжь. Комсомол. Это хорошие варианты, но всё это нужно готовить. Может быть, нужна другая партия – кроме родной будет антипод, через которую получится увереннее протолкнуть действенные решения. Разумеется, переход к многопартийности в такой стране, как СССР, не в девяносто первом году, а в восемьдесят шестом, приведет к крайне неопределенным изменениям в истории. Я могу получить всплеск процессов, которые окажутся за пределами политического управления.

Значит, нужна сильная власть? Дисциплина – формула наших дней?

Капля упала с крана. Я посмотрел на него, потёр металл от налёта. Нужна сильная власть, а ещё деньги. Много денег. Очень много денег. Либо заработать, либо сэкономить. Не знаю, в каком состоянии окажется СССР со мной после девяносто первого года, если удастся его спасти, но совершенно точно придется изменить фундамент экономики.

Вдруг раздался звонок в дверь.

—

* – лёгкая победа, успешный раунд в игре

Глава 4. Вверх и форвертс

Посадка в Бирюзовом зале ресторана была слабой, несмотря на январский вечер. Однако это не мешало нам скрасить жизнь в «Праге». Тем более такая встреча…

Я собрал всю команду: Сергея Курочку, Ивана Витальевича С., только вернувшегося в страну после поездки в ГДР, и даже Татьяну Гиоргадзе, поначалу стеснявшуюся, удалось уговорить присутствовать на этой встрече.

Они ещё не знали, какое предложение мне сделал Лигачёв, да и волновало их совсем другое. Мое возвращение радовало и пьянило их: они расспрашивали про здоровье и искренне расстроились, когда узнали про ранение. Даже Иван, будучи человеком с эмпатией размером со спичку, принял угрюмый вид.

– Давайте выпьем за счастливчика, добряка, нашего дорогого товарища Андрея! С возвращением! – хлопнул по здоровому плечу Курочка. – Ну же, все вместе!

Иван тоже положил руку на плечо – правда, на нездоровое, из-за чего мне пришлось сдерживать возмущение от колющей боли.

– С возвращением из Афганистана, – его усы, черные и смолистые, смягчились улыбкой. – Отлично, что удалось вернуться раньше, чем закончилась эта неожиданная командировка… Как там?

– Там плохо, – признался я.

– У-у-у-у, сейчас будет политическая лекция о проблемах интернационального долга, – Курочка встал с шампанским. – Но прежде тост. Пусть Андрей поднимется ещё выше. Таких коммунистов в стране – вольных, нетривиально мыслящих, действительно прогрессивных, – у нас очень мало. Так что мой тост: Вверх и форвёртс*!