Глеб Ковзик – Родная партия. Том 2 (страница 6)

Да и Григорий Максимович предупредил…

Но сказать неправду я тоже не хочу. Продолжится эта идиотская культура самообмана, попытки сохранить лицо сверхдержавы, когда нужно меняться. А сам я тоже думал: «Уходить надо, конечно, но как – загадка».

Наверное, поведение как у Лигачёва, может быть оправдано, например, высокой совестью и патриотической гордостью. Однако мне-то спасать СССР придётся. Нужен компромисс.

– Ситуация в Демократической Республике Афганистан тяжёлая, Егор Кузьмич. Она не критическая, но и не лёгкая. Советские солдаты честно исполняют интернациональный долг. Но мой комсомольский опыт подсказывает, что дело застопорилось и всё идёт к масштабному кризису.

– А как с идеологическим фронтом там?

– Кадровый дефицит – полный. Ни в НДПА, ни в ДОМА нет нормальной, устойчивой кадровой базы. К тому же уровень политической грамотности очень низкий… – я пытался объяснить ему канцелярским, партийным языком, поэтому подбирал нужные слова, чтобы безопасно объяснить, что в афганском народе едва ли существует поддержка советского присутствия. – Население страны очень пёстрое, а знание простых основ отсутствует.

– Ну, понятно. Грустно как-то звучит, товарищ Озёров. И что смогли сделать?

– По большей части, выполнил ряд поручений на месте, подготовил несколько кадров, настроил работу афганских товарищей из ДОМА. По большей части работа велась в Кабуле. Однако сопротивление росло на моих глазах. Да и в афганском комсомоле ситуация плачевная.

– А сопротивление-то откуда? – Лигачёв удивился. – Нет, я понимаю, что в народе есть контрреволюционные элементы, что социальная база у антисоветски настроенных лидеров широкая. Но в самой-то комсомольской организации откуда?

– Всё слишком сложно, Егор Кузьмич. Большие затраты не дают быстрых и эффективных результатов.

– Ну да. Мыслите вы по-государственному, Андрей Григорьевич, только пессимизм ваш меня не устраивает.

– Я хочу быть честным. Это комсомольский стиль работы – вы мне как старший товарищ, поэтому и политический отчёт соответствующий. Подхожу к афганскому вопросу с высоким осознанием нравственного долга, – взяв паузу, я добавил: – Лучше так, чем врать.

Лигачёв всё равно расстроился от услышанного.

– Понятно. С дистанции времени, может быть, нам станет яснее, кто окажется прав. Полагаю, вы считаете нужным поработать от души, но не в Афганистане? Всё-таки в Афганистане сложная ситуация, не спорю.

– Она именно что тяжелая…

– Ну неужели всё так плохо?

– Принципиально считаю, что мы терпим бо́льший ущерб, чем получаем полезные результаты, ослабляем себя… – нужно подобрать более весомые аргументы, подумал я. – Мы слабеем перед американцами. Перед НАТО и даже Китаем, у которого есть свои интересы, не слишком похожие на солидарные с делом коммунизма.

– Понятно-понятно. Государственный ум передо мной растёт, значит. У меня для вас товарищеское предложение, Андрей Григорьевич, – Лигачёв достал из стола папку. – Я получил очень хорошие характеристики. Мы посоветовались с Михаилом Сергеевичем и Александром Николаевичем, обсудили в Секретариате ЦК. Принято принципиальное решение дать вам возможность показать себя в Отделе агитации и пропаганды ЦК партии. Что скажете?

Я обомлел. Сразу же кольнуло в плечо, где ещё свежа рана. Видимо, я так громко охнул, что Лигачёв смущённо спросил: «Вам хорошо?»

– Всё в порядке, это скоро пройдет. Врачи убеждены, что здоров как бык.

– Так что скажете?

Какое окно возможностей передо мной открылось… Всю неделю я ходил в ужасном самочувствии, представляя себе, как буду осуждён партийным руководством, заклеймён неудачником и бесполезным комсомольцем; потом настанет час расплаты – выпрыгнет из-за угла Иван Елфимов, ненавидящий меня за подозрительную смерть своего протеже Ручкова, включится в дело первый секретарь Мишин, скажет: «Ну а что я говорил? Парень слишком много на себя взял, утратил комсомольское чутье…». Ему вторят симпатизирующие первому секретарю комсомола: «Максимыч прав, этот Озёров нарушил комсомольскую дисциплину, наплевал на ленинские заветы, волюнтарист он, да и западник, утратил идейную убежденность и преданность партии».

Из Афганистана, по моему плану, следовало вернуться героем, а я спас только одного пленника и потерял хорошего журналиста, да ещё подставил под пули себя и МИДовскую переводчицу. Во всяком случае, сейчас представлялся именно такой исход. Однако в Москве, как оказалось, считают иначе, и этому несказанно рад.

Шанс войти в высшее руководство страны превратился из утопического во вполне реалистичный. Причем, не просто во внутренний круг, или внутреннюю партию по-оруэлловски, а в самое востребованное и обеспеченное властью ядро. Выше только Политбюро ЦК КПСС, но и туда дорогу возможно открыть.

С другой стороны, а вдруг Лигачёв рофлит? Что, если это проверка на карьеризм? Не лучший ли варик, на самом деле, отказаться от такого карьерного апгрейда?

Чёрт побери, какие победные вайбы летают в кабинете! А-а-а-а, как же круто! Вот так легко влететь в ЦК КПСС, да это изи катка*!

– С пониманием отношусь к вашему предложению, товарищ Лигачёв, – я сделал стандартную словесную процедуру, чтобы не прослыть в его глазах карьеристом – за карьеризм можно было получить серьёзную взбучку: – Однако считаю, что решение должно быть взвешенным, а я должен быть готовым к такой работе. Сложно сказать, готов ли я, но если таково решение вышестоящей инстанции, то остаётся только довериться мнению старших товарищей. Надо полагать, что меня ожидает работа инструктором?

– Нет, я предусмотрел ваш переход в отдел агитации на должность зама.

– То есть как? – моему удивлению не было предела.

Это уже совсем имба – то ли меня посадили на коня в честь победы, то ли на шею Яковлеву, который посчитает угрозой для своей карьеры. С Александром Николаевичем у меня общение сложилось на минимальном уровне, только по рабочим вопросам, а теперь что? Работать с ним в одной связке?

И тут до меня дошло…

– Вы, Андрей Григорьевич, впечатлили средства массовой информации в буржуазных странах, а это в условиях и без того серьёзного охлаждения отношений позитивный аспект. Вот, взгляните, что о вас пишут, – мне подали вырезку из немецкой газеты, с приколотым переводом на отдельном листе, на второй странице которой говорилось про обернувшуюся успехом советскую пропагандистскую инициативу на всемирном фестивале.

«Господин Озеров знает толк во взаимоотношениях с левой европейской молодёжью. Социал-демократы и социалисты Европы подхватили инициативу, провозглашенную в Москве в августе 1985 года…

Наши источники полагают, что идею с пропагандистской кампанией предложил господин Озеров – молодой комсомолец, заместитель шефа огромной молодёжной организации в СССР. О нем известно мало, но интерес к нему подогрет: европейские левые молодёжные движения ищут способ выйти на совместную деятельность для снижения противостояния между странами.

В столицах создаются инициативные группы, и за ними не поспевают «старые» парламентские партии…

Проблема не в инициативе. Проблема в человеке. Должны ли мы доверять Советам? Через границу, в Чехословакии советские ракетные дивизии нацелены на наши города, и никакого прогресса в этом вопросе пока не слышно. Доверие требует взаимности – в том числе понижение градуса международной напряженности, и создание нового парка «имени красного Озерова» не охлаждает и без того разгоряченную обстановку. Редакция считает, что охладят умы не парки, а ракеты».

– Что ж… – угукнул я, прочитав это. – В капиталистическом мире сумятица после фестиваля молодёжи. Знай наших.

Лигачёв засмеялся:

– И правда! Благодаря вашим действиям капиталисты вынуждены что-то делать в ответ. Либо охаять вас, либо поддержать инициативу – но тогда придётся отойти от политики двойных стандартов, которую они проводят в отношении стран социализма. Сейчас, возможно, идеологический фронт – самый важный для социалистического содружества.

Мне было сложно согласиться с последним. Лигачёв смотрел на СССР как партократ – интересы партии следует продвигать не только властными ресурсами, но и идеологическими, а проблемы решатся напористым и авторитетным словом. Возможно, во мне увидели успешного агента влияния, который поможет наладить – или подлатать – нарушенный с 1979 года престиж Советского Союза.

На августовском фестивале мне доводилось слушать реплики иностранцев о том, что происходящее в Афганистане – это красный империализм. Те, кто называл себя «прогрессивной молодёжью», обсуждали нас как неких завоевателей, которые берут чужие территории. Я же чувствовал себя в этой полемике почему-то нейтральным, возможно потому, что знал исход афганской истории и не придавал особого значения сказанному от европейцев.

Афганистан не будет ни советской республикой, ни социалистической страной, ни даже страной социалистической ориентации. Это грустно, но урок жизни был получен намного раньше командировки – невольно вспоминались посещения афганскими ветеранами моей школы. На занятиях по патриотизму говорилось про 14 тысяч, может больше, я уже точно не вспомню, погибших советских солдат. Не знаю, как для Лигачёва, Горбачёва и остальных из ЦК КПСС, но для себя ценность жизни определил как минимум двумя историями войны: сначала Трамп решил уничтожить мою страну, самонадеянно развязав ядерную войну – без фактчекинга, а потом афганские моджахеды захотели отправить меня на тот свет.