Глеб Ковзик – Родная партия. Том 2 (страница 5)

А потом Виктория Револиевна перенесла свой гнев на другой объект – на Лиру…

– Где же эта паскуда? Что вы меня одергиваете? – взгляд у неё был совсем мутным, но она продолжала: – Где она? Сидит в гэдэровской земле, когда муж вернулся? Нет, категорически не понимаю, что там можно делать после всего, что случилось. Ты же советский человек, наконец! У мужа пулевое ранение, а она отписывается письмами. Бессовестная. Мерзавка.

Шевелюра на её голове покосилась, и при помощи Риммы гневная женщина ушла в ванную комнату. Григорий Максимович, крепко вздохнув, пригласил меня в кабинет. Я послушно направился за ним.

– Значит, так в Афганистане говорят сейчас? – он закурил сигарету.

Портрет Ленина смотрел на меня с укором.

– Нет. Я сам к этому пришел. Для меня Афган – это успешный неуспех для страны.

– Ты заведующий отделом пропаганды ЦК Комсомола. Думай, что говоришь. Где твоя субординация? Я думал, в армии ты получишь должный опыт, а получилось вот как.

Мои брови невольно сомкнулись.

– И снова Андрей Григорьевич плохой человек.

– Я такого не говорил.

– Но подразумевал. В день рождения сидеть, покуривая в мирном кабинете, с повальным духом чиновничества, когда твой сынок побывал на войне…

– Это не война, начнём с простого, – прервал меня Григорий Максимович. – Вы исполняете там интернациональный долг.

«Боже, да у тебя когда-нибудь возникнет эмпатия?! – возмутился я. – Хорош уже казённой схемой думать, старик!»

Он сидел, как грозная медвежья фигура, показывал свое недовольство моим поведением, но не знал, что нужно сделать.

– Знаешь, не будь ты Озёровым, я бы сказал – агент ЦРУ, ведёшь подрывную деятельность империализма… Ты что, стал противником социализма?

– Нет.

– Ты антисоветчик?

– Нет.

– Тогда я не понимаю.

Зажёгся огонек второй сигареты. В комнате стало душно, форточка напросилась на то, чтобы её открыли.

– Мне сложно тебе объяснить что-то подобное, – сказал я. – Но Афганистан открыл мне глаза на многое из того, что происходит в нашей стране.

– И раньше знал, – осек меня Григорий Максимович. – Не последним человеком в комсомоле являешься.

– Однако, если уж ты решил в мой день рождения поговорить по душам, то вот тебе мой ответ, – я собрался с силами, чтобы выложить ему неприятное: – Это явная, четкая и понятная политическая ошибка, залезть в Афганистан и теперь мучиться, страдать там, терять своих ребят.

– Надо же, так ты нынче за народ? – усмехнулся он.

Ленин на стене прищурился ещё сильнее.

Молчание. В дверь постучались, в проёме показалось лицо Виктории Револиевны, но тут же исчезло, завидев между нами состояние серьезной беседы.

Сквозь толстые очки медведь смотрел на меня и о чём-то размышлял. Зазвонил служебный телефон, и он его взял; я усмехнулся. Дисциплина во всём и никогда не забывается.

– Прости, – внезапно сказал Григорий Максимович, закончив разговор по телефону.

– Неожиданно.

– Почему же?

– Чувственно потому что. Обычно ты думаешь, что все тебе должны по должности, по рангу.

– Ты из меня делаешь демона, но я не такой. Мой вклад в страну – вот что сформировало Григория Максимовича Озёрова. Дизелизация, строительство города для рабочих…

– Так ты и Андрея Озёрова дизелизируешь? – парировал я. – Ты же никого не хочешь слушать, никто тебе не авторитет, кроме таких, как он, – палец ткнул в портрет Ленина.

Медведь громко вздохнул и взял минутную паузу.

– Извини. Зря начал этот разговор. У тебя день рождения, а я пропесочиваю, как на собрании.

– Ладно уж. Бывает.

В бокале шампанское испустило пузырчатый дух, стало блеклым и невкусным, слишком кислым.

– То есть ты хочешь, чтобы я поверил твоим словам? – сказал он, протирая очки.

– У нас нет иного выхода.

– Ну хоть бы аргументы привёл, что ли.

– А какие нужны? Разве их мало? Страна отвлечена на бессмысленный конфликт. Мы тратим ресурсы и выдыхаемся в этой гонке. В чем истинный смысл происходящего? Что нам даст Афганистан? Я там был и видел – их народ не с нами… Нужно что-то менять. Если помнишь, то Горбачёв на апрельском пленуме продвинул политику ускорения.

– Допустим.

– Откуда взять ресурсы, если всюду растраты?

– У нас не бедствующая страна.

– Зато проблемная, – ответил я.

– Я понял тебя, – сказал он, вставая. – Не согласен с тобой категорически, но мне нужно обмозговать твои размышления на эту тему. И пока попридержи их, если планируешь и дальше строить партийную карьеру.

– Партийную? – вставая с кресла, я остановился в удивлении. – Почему же не комсомольскую?

– Ну, слухи всякие идут, Андрей. Пойдем, вернёмся за стол.

Более происшествий в тридцать первый день рождения не случались. Я вновь окунулся в озеро ледяных воспоминаний, опять с тягостными мыслями остался наедине, а передо мной – бутылки шампанского, улыбающаяся Римма, стеснительно подвинувшая к моему краю стола тарелку с едой, и Виктория Револиевна, всё так же беспощадно проклинавшая мою жену Лиру.

—

* – серб. качай, раскачивай

Глава 3. Изи катка

– Он вас ждёт, – секретарша позвала меня внутрь. – Проходите.

– А он сказал, что за тема разговора? – спросил я у неё с надеждой.

– Нет.

В строгом кабинете, где из дорогого – только обшитые деревом стены, было прохладно и тихо. Зажурчал служебный телефон. Простор, большие портреты Горбачёва и Ленина, длинный стол и батарея телефонов выдавали высокий статус хозяина кабинета.

Меня ожидал Егор Кузьмич Лигачёв.

Человек номер два в партии поприветствовал меня: вышел из-за стола, поздравил с возвращением на родину, даже обнял. Я смотрел на него в смущении, так как не понимал, ради чего меня вызвали в ЦК партии.

– Как оно? Просто счастье, что вы вернулись живым. Нам сразу сообщили про ЧП.

– Всё нормально, Егор Кузьмич. Сам радуюсь, что жив.

Возникла неловкая заминка, и тогда Лигачёв пригласил сесть. Я всё так же смотрел на него – с большим смущением и страхом, куда двинется наш разговор.

«Что ж, либо решили снять с должности, либо переводят на понижение» – подумал я и тихонько вздохнул.

Закончилась моя гонка с историей. Чао-какао, пойду хлеб доедать на раздаче служебных путёвок.

– Расскажите, как там, в Афганистане? – Лигачёв положил руки на стол, заделался серьёзным.

Интересно, что он хочет услышать? Если говорить свою правду – а она у меня с каждым днём всё злобнее и жёстче, – то реакция будет однозначно негативной: к восемьдесят восьмому, кажется, Лигачёв станет собирать вокруг себя антилибералов и всех, кто хоть как-то «сдает позиции СССР». Мои слова о том, что из Афганистана пора валить, и валить быстро, в спешке, чтобы сохранить людей и деньги для срочных преобразований в экономике, его либо ранят, либо возмутят.