Глеб Ковзик – Родная партия. Том 2 (страница 4)

Вроде радоваться должен, а мысль, что из-за меня погиб журналист, который помог выйти на контакт и спасти сына Леонида, не давала мне покоя. Жизнь спецкора в обмен на жизнь простого солдата… Это просто ужасно.

– А можно отказаться? – Просьба остаться без наград сложилась как-то сама. – Не очень-то я достоин награждения.

Подполковник насупился. Морщины, рожденные от палящего афганского зноя, резко поразили его уже немолодое лицо. Интересно было бы посмотреть ещё на свое – в зеркало ещё не глядел, во что превратился сам.

– Ну, странный ты. Нет, откажу я тебе, комсомолец. Медаль заслуженная, хоть и выпрошенная сверху. Я ж думал, что ты бумажный тигр, пришел только поболтать про коммунизм да социализм, а ты за народ, оказывается. Отдыхай. Скоро у тебя вылет в Москву. Если с кем хочешь попрощаться – дай знать. Завтра утром загляну.

Я остался наедине. Допив остатки воды в графине, уложился поудобнее в кровати и принялся за размышления под ноющую боль в плече.

Первое и самое главное – где дневник? Эта тетрадь способна уничтожить меня в считанные секунды, в миллисекунды даже. Все откровения, жалобы, рассказы о настоящем и мысли о будущем покажутся для здешних обитателей поводом для сдачи меня в дурку. Кто ж знал, что меня подстрелят на операции? Я был в плохом состоянии после Афгана – слишком эмоционировал, доверился своей удачливости, или, что самое худшее, специально искал себе проблем.

Уговорив медсестру, я получил свой чемодан обратно. Дневник был на месте, и даже волос, который всегда оставлял внутри, между листами, остался. И с виду казалось, что в чемодане всё лежало так, как было предусмотрено.

Самонадеянность привела к утрате контроля. Возможно, стоило позаботиться о своей безопасности куда серьёзнее, чем раньше. Или даже не отправиться в эту операцию, сославшись на выполнение задач согласно постановлению комсомола… Хотя нет. Долг есть долг. Леонид вытащил меня из-под удара чекистов. Объясниться, почему я говорю так странно, перед ними не получилось бы.

Второе. Что меня ждёт в Москве? Задачи по факту не выполнены. Были какие-то подвижки, но как советник я получился слабым. Идеологический фронт в Афганистане разваливается, хотя и не по моей вине. Хотя, тут вообще всё разваливается, не только идеология. И она далеко не на первом месте по значимости.

Мне очень нужна должность в ЦК КПСС… Я умру, тупо рипнусь, если перекрою дорогу к высшему руководству. Но на всякий случай нужно обдумать тактику, вдруг в Москве зададут неудобные вопросы.

В этом было сложно признаться, но война в Афганистане не играла никакой позитивной роли для СССР, и уж тем более для простого народа. Расходуются люди, техника, деньги, ресурсы в целом, и всё это в адскую печь. Никакого реального выхлопа. Невольно напрашивается сравнение с Вьетнамом. Чего ради? Сколько американцы просидели во Вьетнаме? Кажется, десять лет, точно уже не вспомню. А мы здесь с самого конца 1979 года, и это не считая «материально-технической поддержки» режима после Саурской революции, судя по репликам, услышанным на планерке Комсомол-5.

Если и спасать СССР, то для этого придется чем-то жертвовать. Может, лучше унизиться один раз, выведя отсюда войска, чем ещё три года тратить впустую деньги и советскую молодёжь, на которую возложил миссию – стать социальной массой для преобразований. В отличие от Горбачева, Политбюро и всей страны, я уже знаю итог афганской истории. Хоть какое-то преимущество за мной: для спасения Союза нужны реформы, а для реформ – деньги.

Самолёт приземлился во Внуково. Госпитализация в кремлёвской больнице, под надзором лучших врачей. Как и в Афганистане, мне заговаривали в уши:

– Вы, товарищ Озёров, ещё молодой, организм здоровый, быстро восстановится…

– Да, товарищи врачи, всё так, – отвечал я им.

Первой с визитом прибыла семья, Григорий Максимович и Виктория Револиевна. Вид у них был ужасный: седина ударила им в волосы, морщин стало больше, цвет кожи потускел. Для Виктории Револиевны наступил час долгожданного освобождения от мук терзаний и страха; что же до Григория Максимовича, то он выдержал большую, очень большую паузу, чтобы перед самим уходом сказать:

– Мы тебя ждали.

– Я рад вернуться живым.

К двадцать седьмому числу меня выписали – сославшись на то, что дальнейшее пребывание необязательно, вполне можно находиться на домашнем лечении с ежедневным визитом врача. И не соврали: служебная «Волга» возила врачей вплоть до подступавшего Нового года.

Спустя два дня мне устроили день рождения, правда в очень интимном кругу лиц. Не было никого из комсомольцев, никого из товарищей Григория Максимовича по работе с автозавода, никаких подруг – жен влиятельных номенклатурщиков. Это было пожелание семьи Озёровых, а не моё, но я не сопротивлялся. Мне было страшно, что обо мне подумают другие, что скажет Серёжа Курочка после Афгана, Татьяна Гиоргадзе, как взглянет на меня своими хитрыми глазами непонятная, практически теневая личность Иван Витальевич С. – именно благодаря нему согласие отправиться в Афганистан было дано без намека на сопротивление. Вдруг он хотел избавиться от меня, чтобы встречаться с Лирой?

О Лире даже вспоминать не хотелось… какое там увидеться.

Нет, не готов я с ними видеться ещё пару дней. Нужно прийти в себя, обвыкнуть к столичной атмосфере, решить, куда двигаться дальше, ибо тонул в озере, этом ледяном водоеме ужасных воспоминаний. Сердце разрывалось от того, что я был вырван, вытащен за руки, ноги и волосы из Афганистана, с чувством невыполненной миссии. Эта культура мужского успеха, она давила на меня страшной силой: «Не справился – не мужик». Мой внутренний голос кричал, а рот – закрыт, он онемел, речь заблокирована. Да и кто бы понял эти страдания?

Я не понимал, кем себя считать. Моя идентичность, образ, картина утратила границы. Кто я теперь? Ветеран? Ветеран-неудачник? Снова золотой ребёнок, находящийся на попечении поседевших от страха родителей? Где мое положение в партийно-комсомольской иерархии? Вдруг засмеют за ранение? Скажут: «Ой, выпишите ему награду, и с партбилетом на выход…»

Однажды мне довелось испытать такое чувство, ощущение раздираемого на части Я – это случилось в Белграде, в душной жаре двадцать пятого года, под свист протестующей толпы, кричавшей Pumpaj!*, пренебрежительно глядевшей на свою полицию и несли транспаранты; а где-то стоял я, непонимающий, что делать дальше после двух месяцев жизни с сестрой в её квартире. Её образ – успех, успех, ещё раз успех, а у меня только-только ЕГЭ сдано и состояние полного краха, истощения и обиды.

Кто я? Потерял ли свое детство? Кем мне быть? Нужен ли такой зумер в СССР? Как же не хотелось быть машиной!

Потом случилась «стабилизация»: мир чуть вздохнул с облегчением, учёба затмила внешний фон, на международную обстановку – начхать, с особым презрением. Учёба, учёба, учёба, и так до третьего курса, чтобы что? Чтобы потерять свое второе детство, юношеское студенчество, получить в лицо ядерную бомбу от Трампа. Президент США обещал разбомбить столицу, и вот, господин исполнил обещание – ещё и меня превратил в радиоактивную пыль.

А всё из-за какой-то подлодки… Не хочу быть циником, но ради мира жертвы необходимы с обеих сторон. Когда политиканы со всех сторон раскричались, забили дубиной по столу и не сдержали собственных слов, под каток попали такие простые дураки, как я. Чёрт, даже песню помню, что играла в наушниках, а ещё ветерана помню, и его глаза, полные слёз: ещё чуть-чуть, и он бы заплакал, потому что ему казалось, что весь мир поглотила одна и та же боевая атмосфера. Мужик ушёл от неё с фронта, но она его настигла всё равно: теперь и я побежал от неё, эстафету перенял. Добегу ли до финиша?

Кому-то придётся пойти на жертвы всё равно.

– Андрюша? – бокал шампанского Виктория Револиевна держала мягкой рукой. – Кто должен пойти на жертвы?

Разум снова вернулся в реальность, где с натянутой улыбкой нужно праздновать день рождения. Я осмотрел себя, словно видел это тело в первый раз: белая рубашка, синие джинсы, напротив сидели родители – не мои, конечно, а настоящего Озёрова; своими их я вряд ли когда-нибудь признаю. Мой взгляд сейчас был взглядом Велихова.

Я смущенно ответил:

– Советский Союз и Соединённые Штаты.

Родители напряглись.

– О чем ты? – голос Виктории Револиевны зазвенел как хрусталь. – Пожалуйста, объяснись, – она наклонилась к мужу, чтобы шёпотом сказать, но вышло громко: «Говорила же, что у них часто психическое…»

– И СССР, и США должны пойти на уступки друг другу, если хотят выжить в будущей ядерной войне.

Лица празднующих побелели. Одна только Римма, разливавшая суп в тарелки, на любую мою реплику отвечала молчаливой улыбкой: ей в радость было всё, потому что «свой человек вернулся в дом».

– Откуда у тебя такие мысли, Андрюша?

– Оттуда, откуда я вернулся, мама. Афганистан – это тупик.

– Ты думай, что говоришь, сынок, – осудил меня Григорий Максимович.

Я взмахнул бокалом шампанского, не чокаясь: «С днём рождения меня».

Весь вечер они пытались разбавить атмосферу в квартире после неловкого разговора. В какой-то момент, когда Виктория Револиевна изрядно перепила, она принялась бросаться то в слёзы, то в гнев: слёзы от того, что вернулся её любимый Андрюша, почти целый и здоровый, а гнев – на партию, которую она боялась, но при этом ненавидела за то, что отправила единственного сына. Я слушал её и не мог понять, почему в ней так много накипело на коммунистов: человек, сидевший на всём хорошем благодаря номенклатурной власти, критиковал свой сточник благ по полной программе, не стесняясь в выражениях. Это как если бы я поливал дерьмом свою старосту, которая прикрывала меня при каждом случае, или ненавидел бы декана, помогавшего мне выбраться на что-то действительно значимое, толкавшего на постоянный движ. Кем бы я тогда был, если бы занимался унылым корпением над учебниками, как остальные одногруппники?