Глеб Горышин – Слово Лешему (страница 71)

Я сижу на лавочке. Моисей Моисеевич поработает, подойдет, спросит:

— Вы с какого года? Помните, по Невскому трамваи ходили? Ну, да, должны помнить. Я вон к той подошел, к немке, поиграл, она, зараза, говорит: «Никс мани». Немцы скупые. — Моисей Моисеевич смеется, слезятся его глаза. — Я в детдоме в Вышнем Волочке музыкальную грамоту прошел. В армию взяли, на флот, я был горнистом, зори играл и все другое. Я в столовой раз сижу, обедаю, ко мне старшина подходит, спрашивает: «Ты что, и ноты знаешь?» Я: «Так точно, товарищ старшина, до, ре, ми, фа, соль...». Он мне: «Зайди к капитану второго ранга Строганову, он оркестр набирает». Я захожу: «Товарищ капитан второго ранга, по вашему приказанию прибыл». Он: «Ну что, композитор, на духовых инструментах играешь?» Я: «Никак нет, не композитор. Играю, чего не умею — подучусь». Стал осваивать духовые инструменты. Это, знаете, тяжелый труд играть на духовых инструментах. Теперь-то на похоронах при отправке сыграют и на кладбище, а раньше через весь город за катафалком — зима, мороз, губы распухнут, в крови... Вот какой я был, — Моисей Моисеевич достает из кармана бумажник, показывает фото: мордастенький матросик в бескозырке, с трубой, с круглыми, беспечальными, как у молодого Утесова, глазами. — А вот это моя жена. Красавица была. Померла бедняжка. Теперь я один... Одна зараза мне жвачку дала, мягкая... Куда я ее дел? — Музыкант выворачивает карманы, в которых чего только нет...

К Пушкину подгребли иностранцы, чернявые, может быть, итальянцы. Моисей Моисеевич легко врубается в их сообщество, наигрывает на мандолине: «Славное море, священный Байкал...». Фотографируется с группой на фоне Пушкина…

Каждый день захожу в Михайловский сад, здесь мой оазис. И совсем рядом Пушкин в окружении кленов и лип, всегда молодой, окрыленный. Однажды я высказал похвалу автору «Пушкина» Михаилу Константиновичу Аникушину. Излучающий энергию ваятель без ложной скромности подхватил: «А что? Был бы жив Росси, посмотрел бы: на месте, как надо стоит...».

На скамейку садится рыжебородый верзила с кровяными похмельными глазами, в обвалянной по помойкам «фирме». Достает большую бутылку водки «Распутин».

— Хотите выпить?

— Спасибо, нет, не хочу.

Детина не помнит меня, а я его помню. Как-то он подвалил ко мне на Невском, спросил на таком же английском, каким и я владею, из какой я страны. Надо полагать, допился до аберрации зрения. Я ему ответил, он выматерился и слинял.

— Одного американца отбомбил, — похвастался детина, — он доллар дал. С греком за жизнь поговорили, тот тоже отслюнил, с финнами — те дали две марки. У меня деньги есть. — Детина прикладывается к бутылке. — Американцы дурошлепы, ничего не понимают, ни в зуб ногой. С греками можно договориться. Финны тугие. С немцами я вашше дел не имею. Латиноамериканцы — пустое место. Я когда на корабле плавал, их всех как облупленных изучил. Лучше всего американца бомбить, он глупой.

— Если не секрет, поделитесь вашей методой.

— Я к нему подхожу: I am very sorry. Я очень сожалею . I am a painter, but in this time I have not any work. I am unemployed. Я художник, но в данное время без заказов, я безработный. Му live is very sad. Моя жизнь так печальна. I have a son of twelve and a daughter of ten. У меня сын двенадцати лет и дочь десяти лет. I have not any money, my children have not any food, they are hungry. У меня нет денег, детям нечего есть, они голодные. I am very sorry. Give me some money. Я очень извиняюсь. Дайте мне сколько можете.

— Да, можно брать у вас уроки.

— А вы что, английский знаете?

— Маленько знаю.

— Тоже моряк?

— Нет, в школе прилежно учился.

— В школе?.. — Детина подхватился. — Вон американец идет. Надо его отбомбить.

Минут за десять отбомбился, вернулся с долларом.

— Хотите выпить? У меня деньги есть. Сегодня уже десять долларов набомбил.

Продавали алычу по 500 р. за кг, помидоры по 800. Купил того и другого. Пришел домой в предвкушении вегетарианского ленча. Сунул руку в карман за ключом... Ну да, с кем не случалось, особенно в президентском возрасте (президент Илюмжинов не в счет): ключ остался дома. Надежда на возвращение кого-либо из домочадцев была столь же эфемерна, как выигрыш в лотерею «Сюрприз» одного миллиона. Однако сел на скамейку так, чтобы видеть подъезд моего дома (накануне просадил три сотни в лотерею «Сюрприз»).

От чтения газеты отвлекали частые здесь прохожие. Один из них, худощавый, высокий, с неухоженной бородой, в мешковатом костюме, с неприязненно умным, как у критика прошлого века Писарева, выражением на лице, сел рядом со мною. При посадке его повело. Непроизвольно я подвинул к себе пакет с помидорами и алычой.

— Сливы купили? — саркастически усмехнулся присевший.

— Это не сливы, алыча. — В памяти всплыл куплет середины пятидесятых: «Цветет в Тбилиси алыча не для Лаврентья Павлыча, а для Климент Ефремыча и Вячеслав Михайлыча». Захотелось продолжить: а нынче для Эдуарда Амвросиевича? Едва ли.

— Вы, я вижу, интересный человек, — начал разговор с комплимента авансом выбравший меня в собеседники поддатый интеллигент. — Как вы думаете, что с нами будет?

Он задал вопрос, но ответа не дожидался, поскольку сам хотел говорить.

— Я кандидат химических наук. Мне пятьдесят лет. У меня есть машина, гараж, но я не могу содержать ни то, ни другое. Мы живем в дурдоме. Моя контора мне что-то платит, но от меня нет отдачи. И контора сама никому не нужна. Ну вот. А вы купили алычу. Интересный вы человек. Вы знаете, что с нами будет?

Я предположил, что кто-нибудь знает, со стороны, а мы существуем, нас поглощает существование.

Лицо собеседника оставалось сердитым, саркастическим — и неподдельно несчастным.

— Я читаю русских философов: Леонтьева, Ильина, Федотова, — сообщил мне ученый химик, — только этим живу. У них есть ответы на наши вопросы, они предвидели... И у меня запой, я каждый день выпиваю бутылку, так будет недели две. Я прихожу в контору, отмечаюсь, я серьезный специалист. Но контора никому не нужна, мы живем в дурдоме. Кстати, меня зовут Юрий Степанович. Я русский.

— Пойдемте, Юрий Степанович, примем по сто граммов, — неожиданно для себя предложил я соседу по скамейке, с подспудной надеждой убить время, докучное мне в этот день.

Мы пошли в ближайшую точку, мне хотелось угостить кандидата наук, но он отсчитал и внес свою долю.

Открывалась возможность разговориться, разоткровенничаться до такой степени, что завтра за голову схватишься: эка наболтал! Но Юрий Степанович еще более нахмурился, засобирался: «Надо в конторе отметиться». На прощание я от души посоветовал ему выйти из запоя... ну, не в химию, так к Леонтьеву, Ильину, Федотову — в трезвость. Без нее никуда не выйти — всем нам.

Дома мне отворили дверь. По радио обещали вывести из запоя на дому...

Алыча оказалась кисловата.

Сегодня на старые деньги ничего не купишь. Купишь кукиш. Для чего-то наша какая-то власть, как говорят, ветвь власти, показала нам кукиш. Новых денег у меня нет, ну да Бог с ними. Стал на тропу в Нюрговичи. В месте первого привала, под двустволой старой березой затеплил костер-дымокур, комаров как не бывало. В это лето я впервые один на один с Чухарией. Ехал из Пашозера в Харагеничи (денег на автобус занял у Соболя) — ни души, ни мотора. Может быть, подались в Питер менять дензнаки. И дорог бензин. Воздействие антропогенного фактора на биосферу в нашей местности равно нулю. Как экологу мне следует ликовать, как патриоту — убиваться.

Вчера вечером по «Свободе» тявкали двое, гадкими, картавыми голосами. Наконец-то русским стало плохо, наконец-то они обратились к иноземцам без высокомерия, с просительным поклоном. Так хорошо было русским, так привыкли они почитать себя великим народом, что сделались русские совсем худые. Вот теперь пусть покаются перед теми, кого попирали, пусть хорошенько помаются, тогда, глядишь, и... Вот оно как, а мы жили и не знали, да еще в жилетку плакались: арабам плотины строим, эфиопов кормим, перед грузинами на задних лапках, а сами с хлеба на квас перебиваемся...

По «Свободе» же лили помои на наши головы Стреляный с Кучкиной... Я давно заметил, что фамилии так не даются: изначально это прозвища, присвоенные на кругу, впоследствии генетически сохраняется некий родовой психологический выверт, запечатленный в фамильном знаке. Бог шельму метит. На воре шапка горит. Фамилия как метка на лысине. Впрочем, может быть, Кучкина происходит от «великой кучки». Стреляный от стреляного воробья. Однако сколько в них, во множестве им подобных, потребности глумления над предметом своих публицистических изысканий — над родиной своей, будь то государственное образование в целом или какой-нибудь отдельный представитель, почему-либо болеющий за государственное образование как за свою родину (Кучкина поносила Александра Зиновьева самыми поносными словами, а ведь Зиновьев ой-как пострадал за свое Отечество, пусть в чем-то и ошибся). Отрицают самую прожитую жизнь, кем-то содеянную для того, чтобы отрицатели самоутвердились. Потребность самоутверждения на подкормке отрицания, при посредстве станции «Свобода» в Мюнхене, производит болезненное впечатление, вызывает тошноту. Глумятся по должности, за зарплату — это понятно, но сколько желающих стать в позу пророка, не имея за душой ничего, кроме готовности плюнуть!