Глеб Дибернин – Предательница (страница 7)

Он прошёл внутрь и снял рубашку не из вызова, а будто просто не мог больше её носить. Под ней она увидела тонкое тело, почти хрупкое, с бледной кожей и линиями ключиц, которые хотелось рисовать пальцами.

Он вымыл руки в раковине, долго теребя пальцы, будто пытался отмыть что-то большее, чем пот.

– Когда я волнуюсь, пальцы не слушаются, – признался он. – А вы заставили меня волноваться.

Она молчала. Впервые за долгое время Алена не хотела говорить ничего, потому что каждое слово чувствовалось лишним. Музыка уже сказала больше.

Он сел напротив, чуть склонился к ней.

– Простите, что пригласил так. Это не по правилам, не по джентельменски, но я видел, как вы слушали. И это… тронуло.

– Я слышала всё, что вы не сыграли, – ответила она. – Каждую паузу.

Он улыбнулся.

– Значит, вы тоже из тех, кто умеет читать тишину?

– Иногда она громче слов, – сказала она. И в этот момент, она поняла, что пространство между ними исчезло. Оно было заполнено чем-то плотным, не вожделением, а током.

Он встал, сделал шаг, подошёл ближе. Его рука коснулась ее ладони. Он ладони её пальцы и приложил к своему запястью.

– Чувствуете?

Пульс бился быстро.

– А теперь вы, – прошептал он.

Она вложила его ладонь себе в грудь. Туда, где сердце било так, будто хотело вырваться. Он не испугался, не дернулся, только кивнул.

– Совпадают.

Они стояли, так молча, долго. Не было ни поцелуев, ни просьб, ни плана.

И в этом молчании было что-то древнее, как будто они оба знали, сейчас случится то, что не пишется словами, только чувствами.

И когда он сказал:

– Хочешь остаться?

Она не ответила, просто осталась.

Гримерка была тиха, как внутренность музыкального инструмента, после того как смычок отпущен, а струны всё ещё помнят касание. В этом странном полумраке стены будто слушали, даже воздух не шевелился.

Илья стоял перед ней, босиком. Алёна всё ещё в туфлях, но пальцы ног уже в напряжении, будто готовились оторваться от пола. Он подал руку как мужчина, который умеет двигаться не телом, ритмом. Она взяла её.

– Ты умеешь танцевать? – спросил он.

– С музыкой да. С людьми не всегда, – ответила она, улыбнувшись уголком губ.

– Тогда выключим музыку, – сказал он. – Пусть будет только тело и дыхание.

Он не включил фон, не запустил телефон, не заиграл на скрипке. Он просто положил её руку себе на плечо, а свою на её талию.

И тут все началось. Сначала плавно, почти неловко. Как будто они оба пробовали язык, который никогда не учили. Его ступни скользили по полу, вальсируя в тишине. Её тело, сдерживаемое памятью, сопротивлялось секунду, две, а потом сдалось.

Они двигались медленно, без счёта, без направления. Танец не имел формы, он имел лишь причину.

Она чувствовала, как его ладонь скользит ниже, как дыхание становится тяжелей, как лопатки касаются стены. Его щека была рядом. Его губы слишком близко, но он не спешил, не бросался на нее. Он вёл её, как музыку, через паузу, через задержку, через предвкушение.

– Это что? – спросила она.

– Молчание. Между аккордами, – прошептал он в её висок. – Самое важное в любой мелодии.

Он повернул её, поднял руку, пропустил её под собой, разворачивая в движении, как будто запускал в пространстве. Она скользнула к стене. Он приблизился сзади. Его рука нашла её талию, прижалась. Дыхание стало одним.

– Я чувствую тебя, – сказала она. – Даже не касаясь.

– Потому что я не хочу касаться тела. Я хочу играть на тебе, как на инструменте.

И он начал играть пальцами по шее, запястьем по лопатке, губами по затылку. Танец превратился в поцелуи, поцелуи в движения, движения в дрожь.

Алёна выгнулась. Он подхватил её. Она не просила. Он не спрашивал. Тело говорило «да» раньше слов. Стенка гримёрки стала опорой. Воздух стал соучастником, их тела оркестром.

Это не было грубо. Это не было порывом. Это было искусством. Танец без музыки стал актом любви без фальши. Ноты это были стоны. Такты это её ногти у него на спине. Ритм сердце. Все общее, все одно.

Когда всё кончилось, не было падения, было лишь замирание, как в зале после финального аккорда, когда не хочется хлопать, потому что тишина теперь священна.

Они стояли. Он обнял её. Её предательница не кричала. Она мурлыкала тихо, довольно, как будто впервые за долгое время ей не пришлось просить. Она просто… получила.

Утро наступило не в постели, а в её теле. В животе был гул. В бёдрах осталась память. На губах остался он.

Алёна проснулась не от будильника, а от живого, настойчивого желания. Это был не голод, она просто хотела ещё.

Он спал рядом. Лежал на боку, спиной к ней. Его дыхание было ровным, как метроном, а волосы спутаны, будто он и во сне боролся с музыкой.

И вдруг, без мысли, без нужды, без логики она подтянулась к нему ближе, прижалась грудью к его спине, медленно провела ладонью по позвоночнику снизу вверх. Алена как будто искала ключ.

Он не проснулся, но спина напряглась, потом расслабилась, потом прозвучал его тихий, низкий голос:

– Ещё не наигралась?

– Вообще не начинала, – прошептала она в ответ.

Предательница внутри не ждала. Она требовала, с того самого мгновения, как проснулась.

Она хотела его опять, снова, иначе.

Её бедро коснулось его ягодиц. Она провела пальцами по его животу, обвила ладонью его руку. Её тело жаждало движения, прикосновений, трения, пульсации.

– Алёна, – сказал он, не поворачиваясь. – Это было ночью. Утро другое.

– Моё утро – там, где ты. – Она поцеловала его в лопатку. – У меня нет расписания, есть лишь ритм.

Он повернулся. В его глазах была смесь нежности и удивления.

– Ты без тормозов?

– Я – с оркестром, – ответила она и села на него сверху. Медленно, будто вновь началась симфония. Его руки легли на её бёдра, неуверенно сначала, как будто он не знал, можно ли.

– Твоя предательница проснулась раньше тебя, – сказал он с усмешкой.

– Она вообще не спала, – прошептала Алёна и начала двигаться.

Это было не грубо, и не из любви. Это было из-за тяги, из-за глубокой, животной тяги, которая приходила в её жизнь чаще, чем привязанность.

Он поддался, взял её за талию, приподнялся навстречу. Она задыхалась. Он стонал. Стенка за изголовьем тихо поскрипывала, как будто аккомпанировала. И в этой музыке тела не было вины, не было сомнений, была лишь необходимость любить.

Он прошептал ей на ухо:

– Ты сумасшедшая…

– Я – честная, – выдохнула она. – Я просто умею слушать, когда моё тело говорит громче головы.

Предательница внутри ликовала, она была абсолютно в своей природе.

Илья прижал её к себе. Они закончили вместе без слов, без крика, просто синхронно, как будто партитура была написана давно.

Она упала на его грудь, слушая биение его сердца. Он гладил её по спине.