Глеб Дибернин – Предательница (страница 9)

– А в десять кто был рядом?

– Мать. Жёсткая, уставшая, вечная контролёрша. Отец где-то на периферии. Иногда появлялся с апельсинами и кричал, что она его сжирает, потом снова исчезал.

– Вы его любили?

– Я его ждала, а это, знаете, хуже любви.

Максим сделал пометку. Егор почерк его был медленный, как дыхание.

– Он возвращался?

– Всегда неожиданно. Иногда с подарками. Один раз он вернулся с женщиной, которую назвал «тётей Викой». Я помню её губы. Красные, как пятно на скатерти. Мама плакала. Я молчала, а отец курил прямо на кухне.

– И что вы чувствовали?

– Что всё зависит не от меня. Что любовь это то, что случается, если ты красивая, удобная, послушная. Или… наоборот, шумная, дерзкая, сексуальная. Главное это быть замеченной.

Максим отложил блокнот.

– Вы не были замеченной?

– Только когда болела. Или когда папа ревновал меня к школьному другу и вдруг стал уделять мне внимание. Это был странный опыт. Я помню, как однажды он сказал, что у меня «взрослые глаза». Мне было одиннадцать.

Он молчал, но в его лице не было ужаса, только внимание.

– И вы начали учиться быть взрослой? – наконец спросил он.

– А что оставалось? Я поняла, если хочешь, чтобы тебя держали, нужно быть желанной. Я научилась чувствовать, когда мужчина смотрит. И давать ему то, что он хочет. До того, как он успеет это сказать.

– Даже если не хотели сами?

– Часто особенно если не хотела. Это как рефлекс. Подчиниться, соблазнить, исчезнуть. Ритуал.

Максим медленно вдохнул. Потом снова взял блокнот.

– И где в этом всём была вы?

– Где-то внутри. Глубоко. Так глубоко, что даже я сама туда не заглядывала. Потому что если я перестану быть желанной – я перестану быть нужной.

В комнате воцарилась тишина, как после исповеди.

– Спасибо, – сказал он наконец. – Это было смело.

Она сжала руки. Пальцы вспотели.

– Это было… страшно.

Он кивнул.

– Значит, вы приблизились к правде, а правда всегда страшная сначала, но потом она даёт свободу. Вы не жертва, вы выжившая.

И в этот момент она впервые почувствовала себя ребёнком, не женщиной, не любовницей, не искушённой фемме-фаталь, а той девочкой с огромными глазами, которая сидит за столом, слушает, как мама молча моет посуду, а отец кричит на весь подъезд, что «не даст себя кастрировать».

Тихая слеза скатилась по ее щеке.

– Я ненавидела себя за это, – прошептала она. – За то, что тело всегда предаёт. Оно просит любви, даже если душа орёт нет, не смей это делать.

Максим ничего не сказал. Он просто потянул ей коробку с салфетками, не касаясь ее, не утешая. Максим дал ей пространство. И в этой дистанции было больше тепла, чем во всех её бывших объятиях.

***

– Почему вы всегда говорите «тело предаёт»? – спросил Максим на третьем сеансе. Он смотрел не в упор, очень мягко, но взглядом, от которого не укроешься.

Алёна молчала. Она сидела, обхватив подушки на диване, будто пряталась за ними, как в детстве за спинкой дивана, когда отец в очередной раз хлопал дверью.

– Потому что оно делает, что хочет, – ответила она наконец. – Без моего разрешения. Стоит рядом оказаться тому, кто нравится, и всё. Ноги греют, дыхание прерывистое, внизу жар. Это не я. Это она.

– Кто – «она»?

–Моя внутренняя предательница. Та, что заводит меня в постелях, в которых я потом задыхаюсь от стыда.

– А если это не предательство, а честность?

Она усмехнулась.

– Инстинкт это не истина.

– Иногда это и есть истина. Самая глубокая. Просто вы привыкли к тому, что вас любили за удобство, а тело не бывает удобным. Оно или хочет, или нет.

Она замерла, потому что в этой фразе было слишком много правды.

Максим продолжил:

– Когда вы впервые почувствовали, что желание делает вас слабой?

– В пятнадцать. Он был учителем по истории. Молодой, харизматичный. Он гладил меня по плечу, говорил, что я «женственная». Я чувствовала, как у меня всё пульсирует внутри, а потом он просто уехал. И я осталась с ощущением, что что-то сломано.

– Что именно?

– Что желание опасно, что его надо прятать. Но я не умею этого делать. Оно вырывается. Словно кто-то внутри постоянно шепчет: «Дай ему это. И тебя не бросят».

Максим медленно кивнул. Его голос стал тише.

– Это не про мужчин. Это про дефицит. Вы голодная. И ваш голод не про секс. Он про признание. Про «ты достойна», «тебя вижу», «тебя выбираю».

Алёна почувствовала, как всё внутри начинает дрожать. Эти слова словно вынимали кости. Обнажали её так, как никто прежде. Только это было не через прикосновения, а через вопросы.

– Вы часто играли в любовь?

– Постоянно. Я знала роли. Как двигаться. Как смотреть. Как задыхаться в правильный момент. Я выучила все сцены, но не знала, как это быть настоящей.

– Вы знали, – сказал он. – Но вас это пугало, потому что настоящая вы безоружная.

Она посмотрела на него. В этом кабинете не было свечей, ни вина, ни музыки, но именно здесь, в этой стерильной тишине, он раздевал её словами. И она не могла остановить это.

– Почему вы говорите это так… мягко?

– Потому что я не собираюсь вас разрушать. Я хочу, чтобы вы себя увидели. И чтобы не испугались, когда поймёте, что под «предательницей» всё это время пряталась вы сама.

Она прижала руку к груди.

И не выдержала:

– А вы… когда-нибудь испытывали ко мне что-то? Как мужчина?

Он не ответил, только чуть отвёл взгляд. И в этом было всё. Она почувствовала, как внутри что-то перевернулось. Он чувствует, но держится. Алёна же уже падает в новую пучину, и это гораздо опаснее.

***

Фантазии начинались по дороге домой, после каждого сеанса. Стоило Алёне закрыть дверь его кабинета, как начиналась другая сессия в её голове, в её теле. Там не было кресел, блокнотов и этики. Там был только Максим, его руки, голос, и молчание – самое возбуждающее, что она когда-либо слышала.

Её предательница больше не скрывалась. Она жила в ней, пульсировала. Ночами она подкидывала Алёне образы: его пальцы на её запястьях, его губы у ключицы, его срывающееся дыхание где-то между доверием и запретом.

Она пыталась бороться, закрывала глаза в душе и шептала:

– Это просто врач. Он не твой. Не твой. Не твой.

Но в горячей воде тело отзывалось, будто само знало, что он был бы бережным. Не как другие. Он бы слушал её и в постели.