Глеб Дибернин – Предательница (страница 8)

– Ты не из тех, кого забывают, – сказал он тихо. – Это опасно.

– А ты не из тех, кто остаётся, – ответила она и закрыла глаза.

Она уже чувствовала, это не останется навсегда, но пока он рядом, пока его пальцы у неё на бедре она позволяла себе быть такой, какой она хочет. Алена чувствовала себя выше запретов и сожалений.

На следующее утро Алёна проснулась одна. Постель была тёплой, но пуста.

В комнате пахло скрипкой, потом и ещё чем-то… тонким, почти невесомым как послесловие.

Она потянулась. В теле была сладкая усталость, как после хорошего спектакля или настоящей истерики. Никакого сожаления. Ни капли вины. Только не пугающая, а обволакивающая тишина в комнате.

На стуле лежала записка, свёрнутая, как письмо из другого времени. Плотная бумага, ровный почерк чернилами. Она села, расправила её и начала читать.

«Алёна, я не знаю, когда ты откроешь это письмо, до кофе или после. Надеюсь, до. Потому что слова лучше читать на голодный желудок. Тогда они попадают прямо туда, где ещё тепло от прикосновений.

Ты не обычная женщина. Не из-за красоты, не из-за желанности, таких я видел много. А потому что ты читаешь между звуками. Ты слышишь не музыку, а боль. И тебе не страшно.

Когда я играл на сцене, ты была единственной, кто слушал так, будто понимал, что я вот-вот рассыплюсь. И ты не испугалась, а подошла.

Я не умею обещать. Я не умею оставаться. Моя жизнь это аэропорты, гастроли, Париж, осень, вина, скрипка, одиночество. Но той ночью ты стала для меня не музыкой, а тишиной. Самой дорогой. Самой невосполнимой.

Если бы я был другим, я бы остался. Если бы ты была другой, ты бы не пришла.

Спасибо тебе за руки, за взгляд. За то, что дала мне почувствовать себя мужчиной, а не просто музыкантом с изношенными пальцами.

Если когда-нибудь окажешься в Париже, просто подойди к сцене. Посмотри. И я узнаю.

Илья».

Алёна долго сидела, не двигаясь, почти забыв о времени. Пальцы сжимали лист бумаги так, будто это был он. Она будто чувствовала его прикосновение, его дыхание, его присутствие, которое всё ещё висело в комнате невидимой тенью. Она перечитывала каждое слово, каждую строку, затем начинала снова, и снова, как будто пыталась впитать его в себя, удержать там, где он теперь не мог быть физически.

Предательница внутри молчала. Она не требовала, не взывала, не пыталась останавливать воспоминания. Она приняла этот текст, потому что была готова к нему, снова и снова. И это было не про завоевание, не про страсть, не про то, чтобы вернуть или удержать. Это было про память. Про то, что иногда мужчина может уйти из жизни, но никогда полностью не исчезнуть. Он оставался в мелодии скрипки, которую теперь она слышала яснее, чем когда-либо. Он оставался в шорохе её шагов, в отражении в стекле, в лёгком дыхании, когда она закрывала глаза.

Алёна поднялась с кресла, с тихим усилием вытянула спину. Она положила записку в сумку, аккуратно, словно укладывала хрупкий предмет, который нужно было сохранить. Сумка, где лежал паспорт, теперь хранила ещё и эту память. Париж казался не так уж далеко. Особенно если там был звук, от которого однажды она стала настоящей, впервые поняла себя и свои чувства, впервые осмелилась быть живой.

Она сделала глубокий вдох, словно пытаясь наполнить лёгкие воздухом и тишиной одновременно, и ощутила, что, несмотря на уход, что-то внутри неё всё ещё пульсирует, всё ещё горит. Что-то, что не потухнет, как бы далеко он ни был, как бы незримым ни оставался.

***

Неделя прошла тихо, как будто её жизнь внезапно вошла в режим паузы. Алёна ходила на работу, отвечала на письма, встречалась с коллегами. Но вся она была… не здесь.

Илья не звонил, не писал. Он и не должен был, но её этого очень хотелось. Алёна не злилась, но всё равно каждое утро первым делом проверяла телефон, и каждый вечер смотрела на письмо, спрятанное в бумажнике, как на талисман.

Всё изменилось поздним вечером в четверг. Алёна вышла из издательства и почти случайно посмотрела на экран телевизора, висящий в витрине музыкального салона.

На экране шёл репортаж с субтитрами о начале сезона в Париже, о театре Гарнье, о международном фестивале камерной музыки. И она увидела его. Илья в чёрном костюме, скрипка в руках, выходящий на сцену. Публика аплодировала, камеры фиксировали каждый его шаг.

Ведущая говорила на фоне:

«Русский скрипач Илья Ветров, выступавший в Берлине, Варшаве, Милане, теперь станет резидентом парижской филармонии. Его называют поэтом струн. Он редко даёт интервью, почти не говорит о личном, но на сцене всегда абсолютно откровенен».

И всё. Ни драматичных прощаний, ни слов «прощай». Его жизнь продолжилась, но без неё.

Алёна стояла, как вкопанная. На фоне тысяч городских звуков – шум машин, ритм улиц, вспышки фар – внутри неё была тонкая, кристально чистая пустота. Она не плакала, не смеялась.

Только прошептала:

– Значит, Париж…

В этом слове не было тоски. Было ощущение возможности, словно дверь открылась и манила, но без требования. Да, она могла сорваться, поехать, улететь. Предательница внутри не скулила, не плакала. Она лежала спокойно, как кошка на солнце. Впервые её не оставили, потому что Илья не уходил, он уехал. И в этом уезде он оставил ей больше, чем ночь. Он оставил напоминание, что она не сумасшедшая, что она умеет чувствовать, что кто-то умеет слышать её без слов.

Алёна повернулась и пошла по улице, не оглядываясь на витрину. За её спиной не был концерт, а воспоминание, которому не нужно второе действие.

Париж был далеко, но она была ближе к себе, чем когда-либо.

Глава 4. Психотерапевт

Комната была слишком светлая. Алёна привыкла, что душу лучше вытаскивать в полумраке, при свечах, с бокалом в руке, а здесь всё было как под рентгеном: белые стены, зелёный диван, вода в прозрачном стакане и тишина, которая не утешает, а слушает.

– Можете присесть, – сказал он. Ей понравился его голос, такой спокойный, бархатный, но и без тепла. Как у человека, который смотрит вглубь, а не на человека.

Она села на край кресла, положила ногу на ногу, руки в замок, спина прямая. Словно на собеседовании. Хотя всё тело кричало: зачем ты здесь вообще?

– Меня зовут Максим Андреевич, – представился он. – Мне тридцать восемь. Я работаю с женщинами, у которых… непростые отношения с желаниями.

– У вас это звучит как диагноз, – резко заметила она.

– У вас – как защита. – Он не улыбнулся, но и не дернулся.

Она прищурилась. Очередной психотерапевт, после йоги, диетолога и даосских практик.

Однако у него была странная аура. Он смотрел внимательно, но не с любопытством, и не с похотью, как будто он пытался расслышать, как звучит её внутренний метроном.

– Вы часто выбираете мужчин, которым нельзя доверять? – задал он вопрос так спокойно, будто речь шла о налогах.

– Я не выбираю. Они сами находят меня, – бросила она.

– А вы находите в них то, что уже знаете, так? Повтор сценария.

Алёна скрестила руки.

– Я пришла не за диагнозами, а за решением. Помогите мне.

– Решение возможно, если вы позволите себе быть уязвимой. Хоть чуть-чуть.

Он не давил, не играл. Он был на расстоянии, и от этого становилось опасно. Потому что она вдруг поняла: это мужчина, который видит. Нет, он не видел ее тело, губы, он видел ее суть.

– С чего вы начали бы? – спросила она.

– Я бы начал с доверия, а это начинается с правды. Например, вы сейчас боитесь. Не меня, а себя. Потому что знаете, что если начнёте говорить по-настоящему, то… выйдет не только боль, сколько выйдет страсть.

– Страсть? – усмехнулась она. – Это тоже теперь диагноз?

– Нет, но если её игнорировать, она начинает выбирать за вас, точнее сказать вместо вас. Она начинает жить вашей жизнью.

Алёна замерла. Слова попали точно, как укол, как щелчок. Как будто он вынул её «предательницу» из неё и положил на стол.

– Хорошо, – сказала она, откидываясь на спинку. – Допустим. Я зависима от мужчин, но вы мужчина. И симпатичный, кстати. Так что, доктор, как мы будем «отделять» правду от инстинкта?

Он не смутился.

– Я вас не соблазняю, Алёна. Я просто смотрю и слушаю. Это не делает меня опасным, а вас уязвимой.

Она замолчала. Впервые за долгое время – на сеансе, где не смеялась, не флиртовала, не провоцировала. Она почувствовала что-то странное, нет, не сексуальное, что-то глубже.

– До следующего раза, – сказал он, вставая. – Если решите прийти.

Алёна вышла из кабинета с дрожью в ногах. Это не было желание. Скорее от того, что впервые кто-то увидел не тело, а ее рану, почувствовал ее боль. И это возбуждало больше, чем руки.

***

– Расскажите о себе до того, как появились мужчины, – сказал он на втором сеансе, снова спокойно.

Алёна откинулась в кресле. На ней сегодня было чёрное строгое, закрытое платье.

– До них? Это лет в десять, может. Всё остальное мужчины.

Максим кивнул.